Как Новый год встретишь, так его и проведешь. Календарный год современного россиянина начинается не только с опасного для жизни почти двухнедельного застолья. На рубеже декабря и января мы сталкиваемся с чудовищной стилистической путаницей: 25 декабря, когда Рождество отмечает большая часть мира, включая и православных, например, в Болгарии и Греции, мы по-особенному «зажигаем на корпоративах», потом во время продолжающегося поста пьем шампанское и объедаемся оливье под речи государственного начальства. Неделю спустя начальство, уже церковное, сообщает дорогому народу, что пора разговляться, так как в России наконец-то тоже наступило Рождество, а за ним еще один, старый, Новый год. И все это лишь потому, что мы так и не можем окончательно определиться, по какому календарю живем — «старому» юлианскому или «новому» григорианскому.

Откуда два этих стиля взялись в календаре, мне рассказала еще бабушка. В детстве я слышал, как она говорила что-то вроде: «А по старому стилю еще лето». В 1918 году молодая, но уже вполне кровавая советская власть одним из своих декретов перевела страну на календарь, принятый в большинстве стран мира. Французы, итальянцы и испанцы сделали это еще в конце XVI века, в соответствии с буллой папы Григория XIII. Ненавидевшие католиков протестанты, швейцарцы, шведы, англичане перешли на новый календарь только в XVIII веке. Последними в Европе реформу календаря осуществили греки и турки. Но с Россией получилось «что-то особенного». Гражданская война уже шла, когда 1 февраля сразу стало 14-м. В глазах обывателя это было далеко не самое удивительное, что могло тогда произойти. Должно быть, многим, кто и потом не сумел забыть старого стиля (не только в календарном смысле), перевод советской даты позволял вернуться во времена более ранние, нежели на 13 дней назад. Одинокая соседка по московской коммунальной квартире накануне 7 января по новому — 25 декабря по старому стилю просила детишек во дворе принести «елочку получше», из тех, что уже готовились выбросить вышедшие на работу совслужащие, и устраивала им детскую елку. Не сталинскую в Кремле, а настоящую рождественскую — в своей тесной комнатушке.

Память о календаре оставалась едва ли не единственной нитью, связывавшей «строителей коммунизма» с человеческим прошлым. Непереводимый ни на один язык мира «старый Новый год» разрешен не был. Но не был и запрещен. В 60-е и 70-е годы прошлого века посиделки 13 января стали частью «кухонной культуры» советской интеллигенции. Трудно представить, чтобы на них говорили о партсъездах и «Поднятой целине», но вот распечатка Солженицына или Пастернака вполне могла появиться дома в такой вечер. Это была специфическая форма протеста — на уровне даже не слов, а цифр в календаре. Но власти были вынуждены смириться с наличием неформального и неидеологического праздника. В 1980-м на экраны вышел фильм «Старый Новый год». С точки зрения заказчика в лице Госкино, он высмеивал нравы «нового мещанства», но по сути лишь еще больше легализовал и существующий де-факто и праздник, и отмечавший его аполитичный советский средний класс, и законное желание жить не по коммунистическим принципам, а по-человечески.

В «Старом Новом годе», и в фильме, и в празднике, грустного больше, чем веселого. В самом его названии есть какой-то трагический привкус, ощущение упущенных возможностей. Отставание календаря на 13 дней от общемирового в начале XX века — пожалуй, один из самых печальных символов долгой российской модернизации.

Почему «новый стиль» был введен именно большевиками? Первый проект перехода на григорианский календарь был предложен еще в 1830 году, но его отверг Николай I, видимо, опасавшийся, что с новым европейским календарем в Россию придет и «всякая европейская зараза» — во Франции как раз произошла очередная демократическая революция. К реформе календаря возвращались и в годы Великих реформ при Александре II, над ее проектом в конце XIX века трудился Менделеев. Но каждый раз, вплоть до самого 1917 года, охранители оказывались сильнее. Календарную реформу могли провести и Временное правительство, и демократически избранное Учредительное собрание — исторического времени им не хватило. А дальше новое стало синонимом большевистского, и сопротивление ему было уже особым делом. Во многом именно поэтому в 1923 году большинство православных в России отказались переходить на принятый Константинопольским собором новоюлианский календарь, переносивший празднование православного Рождества на тот же день 25 декабря, что и у остальных христиан. Верующие не хотели, чтобы в ГПУ остались довольны, а чекисты настаивать не стали — все равно ведь скоро весь этот «старый мир» с его старым стилем должен был быть окончательно отправлен в расход.

Не получилось. Старый стиль, превратившись в последний бастион борьбы с советским, пережил стиль новый. Но вот уже двадцать лет мы не можем выпутаться из того, что наворотили — и в истории, и в календаре.

Василий Жарков кандидат исторических наук,
заведующий кафедрой политических
и сравнительно-исторических исследований
Московской высшей школы социальных
и экономических наук (Шанинки)