Наверное, война действительно кончается только тогда, когда похоронен последний солдат. А настоящая история войны будет написана только после публикации последнего свидетельства ее участника.

Тем более что современные российские историки оказались в тяжелой ситуации: они работают в условиях жесткого политического заказа — устроить России славное прошлое, вершиной которого должна быть объединяющая народ Великая Победа.

Поэтому наиболее достоверными и ценными нам кажутся свидетельства самих прошедших и проползших эту войну фронтовиков, написанные не по заказу и даже вопреки конъюнктуре времени.

Часто такие свидетельства писались на фронте и сразу после Победы — в виде дневников, записок, документальной прозы. Писались без надежды на скорую публикацию. Так, свои «Записки о войне» написал Борис Слуцкий в первые послевоенные месяцы 1945 года. С тех пор к ним не прикасался (чтобы что-то не исказить) и ни разу в печать не предлагал — вышли они только после смерти поэта, уже в 2000 году.

Так и Теодор Вульфович писал в июле-августе 1949-го свой «Роман для одного читателя» (очень горькое и точное название — кто бы тогда это напечатал!). Этот «один читатель» — жена, а теперь вдова Теодора Юрьевича — Нина Константиновна и прислала в редакцию до сих пор не опубликованную рукопись мужа, известного кинорежиссера. Помните, знаменитый советский и очень «американистый» триллер «Последний дюйм», в котором звучала почти роковая песня с припевом: «Какое мне дело до всех до вас, а вам — до меня»? Это Теодор Вульфович (1923 — 2004).

Он снял еще десяток фильмов, печатался в толстых журналах, поставил спектакль в Театре на Таганке…

Ну а воевал Теодор Вульфович с августа 1941-го (то есть ушел 18-летним) по 9 мая 1945-го. Закончил войну в Берлине, затем в составе действующего резерва до июля 1947 года служил в Польше, Венгрии, Германии. Был начальником связи и командиром взвода управления отдельного мотоциклетного батальона. Награжден четырьмя орденами, в том числе орденом Красной Звезды, десятком медалей.

В документальной прозе Т. Вульфовича много горького (один эпизод с попыткой расстрелять «свою» медсестру, чтобы не попала в плен к немцам, — чего стоит!), но все это правда. Читайте.

Олег Хлебников

Воздух с запахом гари

…Шел 1940 — 1941 учебный год — год окончания школы. Я занимался в автомотоклубе, в инязе на курсах «выходного дня» и по горло был загружен общественной работой в школе. Но в этом году все спорилось и все получалось. И в то же время письмо от Светланы:

«Мальчики у нас в школе все ума лишились. Летят в военные училища, будто гонимые амоком. Идти в летное и морское училище, испытать жизнь, полную мужества, отваги, риска, жить — гореть. Это мне понятно. Но идут в пехотные, пулеметные училища. Это недоступно моему пониманию». И немного позднее:

«… В школе состоялась лекция о международном положении. Чувствуется, что времена беспочвенных мечтаний отошли, уступая место более реальному. Это теперь каждому понятно».

Значит, поняла.

…Окончание школы, выпускной бал, прогулка по Москве, субботний вечер в Парке культуры и головокружительные поцелуи в тот момент, когда уже тушили свет в аллеях, — все это врезалось в память на всю жизнь, потому что свет в аллеях тушили на много лет, потому что это был канун войны.

Война — это величайшее испытание, через которое должны были пройти все.

Тот, кто отгораживался, прятался, искал бронь и ограничения, тот, кто хоть в малейшей степени увиливал от фронта, тот не наш, тот чужак.

И не должно быть места милосердию и прощению для тех, кто не выдержал тягчайшего и серьезнейшего испытания. Прощения нет, потому что за это заплачено жизнями лучших из лучших.

Первые полтора военных месяца — это время ожидания призыва. Но это не потерянное время. Райком ВЛКСМ. Завод им. Фрунзе. Комсомольская землекопно-бетонная бригада. 100—101—105—117—125—132% плана. Ночные дежурства на крыше. В нашем дворе немцы разбомбили школу.

Август. Больше ждать нельзя. Иду в военкомат и напоминаю о своем существовании. Тут же мне выписывают повестку. Через час узнал отец.

— Сын, проводи меня до военкомата, а потом займешься своими делами.

Идем вместе. На пороге он показывает мне заявление:

«Военкому. У меня опыт двух войн. Прошу зачислить меня добровольно…»

Так и должно было быть.

Ульяновск. Военное училище связи. Мандатная комиссия. Председательствует старый полковник. Мне кажется, что его глаза закрыты.

— Хотите быть офицером? — задает он трафаретный вопрос.

— Нет, не хочу! — печатаю я.

Полковник закидывает голову назад, глаза его все еще не видно.

— Почему?

— Я хочу окончить школу младших командиров и воевать.

— А почему же вы все-таки не хотите стать офицером? — монотонно повторил свой вопрос полковник.

— Офицер должен служить всю жизнь, а я после окончания войны собираюсь поступить в институт.

Полковник поднял веки и посмотрел на меня. У него умные глаза, воспаленные от бессонницы.

— Институт, — протянул он, — для этого надо победить, а чтобы победить, молодой человек… — он остановился и скомандовал: — Можете идти.

Я вышел в коридор. Мне было дьявольски стыдно. Неужели я сам не мог до этого додуматься.

Эх! Молодой человек!.. Позор!

В приказе о зачислении в училище моя фамилия стояла после слов: «Зачислить в радийный батальон…»

С занятий по тактике приходим взмокшие и разгоряченные, а мороз 36°. В казарме, как в царстве Снежной королевы, — все стены и потолки покрыты толстым слоем инея, а пол после мытья превращается в каток. -3° — нормальная температура.

Курсант опрятен и всегда подтянут. Подворотничок подшит строго по уставу и высовывается на 2 мм. Пальцы из ботинок, в нарушение устава, высовываются уже на 2 см, но тут я не в силах что-либо предпринять. В моем отделении только три пары целых ботинок, и сапожная мастерская не справляется.

Новый 1943 год и приказ о выпуске. Оказывается, мы были резервом Верховного Главнокомандующего. Все немедленно в Москву.

Меня хотят оставить работать в училище. Не-е-т, дудки! Ни за какие фиги-финики. Категорически, совсем не по-военному, отказываюсь. Мне уступают.

Скромный банкет, прощальный концерт, и офицерская рота с оркестром во главе, провожаемая всем училищем, покидает городок, в стенах которого проведено два самых тяжелых и самых голодных года. Входил в эти чугунные ворота мальчуган, а выходит боец-офицер. А лет этому офицеру-бойцу девятнадцать. Он обучен и идет на фронт.

Свердловск. Формирование. Разведбатальон. 10-й Уральский добровольческий танковый корпус. Работы много. Получаю матчасть, людей, знакомлюсь с документацией, налаживаю боевую подготовку…

Лиха беда начало

Центральный фронт. Бои на Орловско-Курской дуге. Отправляем первую разведгруппу. Все разведчики одеты романтично, как в довоенном кинофильме. Каски, лопаты, рюкзаки, гранатные сумки, запасные диски, черные финки, некоторые даже напялили на себя панцири и похожи на игрушечных солдатиков.

На следующий день я разыскиваю наших разведчиков. Нахожу. Двое сидят в маленьком окопчике и смотрят куда-то в бинокль, двое спят, окопавшись под бронемашиной. Спрашиваю:

— Что вы там рассматриваете и почему вы сидите, как кроты, в этой дурацкой яме?

Старший лейтенант Лунин с желтой нашивкой на гимнастерке таращит на меня глаза.

— Что ты стоишь, как верстовой столб, или мечтаешь об осколке? Это тебе не Свердловск, а передовая. Ложись. Вон немцы. Смотри!

Действительно. Немцы совсем близко. Так вот она какая, передовая. Та же рожь, то же поле, на бугре маленькая деревенька с церквушкой, только в деревню не войдешь — там немцы. Отсюда их хорошо видно.

Начинается минометный обстрел. Изредка жужжат болванки. Я убеждаюсь, что это действительно фронт.

Тяжело ранен боец, лежавший под бронемашиной. Наскоро бинтую его и волоку в ложбину. Там стоит мой мотоцикл. Промчался мимо дымящегося танка. Взрыв. Оглянулся. Белое облако, и танк без башни.

На рассвете заняли маленькую деревушку с церковью на бугре.

Смеркается. Батальон в полной боевой стоит в роще у дороги.

Нас ждал бой с захватом переправы.

Едем. Тьма кромешная. Немецкая ракета, другая, третья. Я зол как сто чертей. Майор не веселее.

— Лейтенант Вульфович, поедете по дороге вперед. Примечайте огневые точки противника. Посмотрю, что вы за вояка… До немцев метров 250—300. Едем не спеша. Четко работает мотор мотоцикла. Весь превратился в слух и зрение. 150—200 метров кажутся Транссибирской магистралью. Подбитая бронемашина. Знаком останавливаю. Осматриваю. Пусто. Дальше. Медленно продвигаюсь вперед. Ни звука, кроме мерной работы мотора.Вдруг ракета, рядом вопль команды, и пулеметные трассы хлещут воздух. Вываливаюсь из коляски, кричу: «Разворачивай!» — и высаживаю рожок в огненное пятно строчащего пулемета.

Ракета. Швыряю наугад гранату, прыгаю в коляску. Меняю рожок. Взрыв, на мгновение замирают пулеметы. Слышу дикий вопль, и тут же мне вдогонку хлест ожесточенных трасс.

Опомнился я только в окружении своих. Майор протягивает флягу. Выпил и не почувствовал.

— Здесь нахрапом не пролезешь, товарищ майор. Дорога перекопана, и по обочинам два пулемета. Надо искать обход.

— Нет, надо проходить здесь.

И началось. Заварилась каша. Подошел танковый взвод и минометчики. Немцы не зевали и подтянули противотанковую артиллерию.

Мы потеряли 7 человек убитыми и 11 раненными, но так и не пролезли.

А в эту же ночь наши части переправились через реку и прорвали оборону немцев четырьмя километрами южнее.

Все, что мне казалось донельзя бестолковым и почти преступным, оказывается, имело свой смысл.

Это была разведка боем.

С тяжелыми боями наши части освободили г. Карачев, оставив на его подступах последние танки.

Вышибли немцев из Брянска и встали в дремучих брянских лесах.Мы ждали новых машин и людское пополнение.Уральский добровольческий корпус неплохо начал. Нам было вручено гвардейское знамя…

Дорогой побед и потерь

1944 год. Март. 1-й Украинский фронт. От Киева наши войска вбили огромный клин, на острие которого кипит Ровно. Забираемся в острие. По дороге Васю Лысикова назначают начальником связи танкового батальона.

— Поздравляю, Вася, ни пуха тебе, ни пера.

— Тебе также. Знаешь что, Тэд, ты, может, приедешь ко мне в район сосредоточения. Вдвоем как-то лучше. Да и вообще повидаться.

— Обязательно. А ты позвони, как связь дадут.

— Ну, будь, Вася…

— Будь…

Увидеться нам так и не пришлось.

Застопорились. Перед нами город Подволочийск. Проливные дожди и грязь по горло. «Студебеккеры» сидят по самый кузов, и только танки с трудом продвигаются. Корпус увяз в грязи. В районе боев из нашего батальона собралось около 40 человек и 5 танков. Все. Встали в Волковцах.

Мы все без куска хлеба. В деревне знают, и женщины все ночи напролет на ручных жерновах трут муку и целый день пекут хлеб. Аж печи полопались. Отдают нам все — последние крохи.

Я с комбатом у генерала. Докладываем о результатах разведки на левом фланге. Входит адъютант:

— Товарищ генерал, к вам женщины.

— Давайте их живее.

Входит председательша (сам в партизанах) и три женщины. Двое из них с детьми на руках. Они сердцем женским почуяли, что у нас застопорилось и что нам очень трудно.

Говорит председательша:

— Товарищ генерал, не отдавайте нас немцам. Хлеб добудем, последнюю скотину заколем, надо — окопы рыть будем, только не оставляйте, — она не просит, а требует. Генерал молчит, и вдруг она сорвалась:

— Товарищ генерал, родненький, Христом Богом молим, не уйдите!

Генерал грузной походкой подошел к председательше, внезапно взял ее за голову и крепко поцеловал в самые губы.

Женщины, вытаращив глаза, смотрят на генерала. Он широко по-русски крестится. И тут уже начинаю таращить глаза я. Он внятно произносит:
— Вот те крест! Назад не уйдем. — И обращаясь к комбату: — Докладывай дальше.

Вечером возвращаюсь с левого фланга. В батальоне шум и возбужденные рассказы.

— Переправились 25 и Тося двадцать шестая. Уже совсем было добрались до домов, глядь, ползет «Тигр», — начинает Романченко, — приподнял хоботину, шарах, шарах, с двух снарядов мостки в щепки, и давай по нам гвоздить.

Его перебивает младший сержант Медведев:

— Знаете, у нас ни одной противотанковой, одни лимонки, швыряем, а они как орехи отскакивают. Мне бы бутылку КС, и я бы его точно, товарищ лейтенант, честное слово.

— Да закройся ты, — покрывает бас Романченко. — Я чувствую, не удержаться. Приказываю по одному отходить к реке. Слышу, кто-то кричит:

— Тося! Тося! Тосенька! Помоги!

— Это повар Шустов орал, — ввертывает новичок Ромейко (ему на вид лет 15).

— Тося вскочила и побежала к нему… Га-ак!.. И всё.

— Насмерть?

— Мне кажется, насмерть.

— Нет, она жива осталась, — убежденно заявляет Медведев, — я сам видел.

— А чего ж не подползли к ней?

— Нельзя было, — сокрушенно говорит Романченко, — она к левофланговому побежала, а «Тигр» нас отрезал и не жалеет снарядов на человека. Четверых уложил, я и скомандовал: слева по одному к реке и в камыши. Вот.

Виктор Кожин сидит за столом у лампы и, не мигая, смотрит на косое коптящее пламя.

К полуночи все до единого человека собраны на подступах к окраине города. Пойдут в бой 45 разведчиков и среди них 6 офицеров.

Задача: 1) во что бы то ни стало зацепиться за каменные строения города и 2) найти Тосю Прожерину — живую или мертвую.

— Иначе, — сказал генерал, — позор всему вашему батальону, а Романченко под суд.

К рассвету саперы сделали мостки. По мосткам бегут разведчики. У Медведева и у Ромейко на поясе болтается по противотанковой гранате. Рассвело. С диким посвистом и криком вбежали на высотку и начали короткими перебежками продвигаться к строениям. Появился «Тигр» и смело шел совсем близко от правого фланга, наводя орудие на мостки. Бросил гранату Ромейко и промахнулся. Медведев плюнул на руку, встал, швырнул и лег. Попал. Заклинило башню. Танк повернулся в их сторону, но мальчики исчезли. Увидел я их минутой позже у каменного забора с ватниками в руках. Потом на броне танка мелькнули две фигуры, и мотор танка заглох. Они ватниками заткнули огромные, смотрящие в небо выхлопные трубы.

…Мы уже зацепились, и бой шел меж каменных домиков.

— Тося! — послышался голос Романченко, и он появился у забора с Тосей на руках. Навстречу ему мчался Кожин огромными нечеловеческими прыжками, он схватил Тосю и побежал вниз к реке, где у него приняли ее санитары.

— Скорее ее туда, скорее, — проговорил он и бросился догонять цепи автоматчиков.

Тося была жива и в полном сознании. На ее теле было три раны.

Она отползла к забору, взяла немецкую винтовку, патроны и всю ночь, не смыкая глаз, пролежала под каменной стеной, в 5—6 метрах от немецкого окопа, каждую минуту готовая принять последний бой. С винтовкой в руках, вконец обессиленную, нашел Тосю Петр Романченко. Старший лейтенант Гамбурцев, командир боевой группы, увидев Тосю в окружении, выстрелил в нее из пистолета. Тося потом сказала, что Гамбурцев промахнулся. Все знали, что он на 40 шагов клал пулю в пулю. Он впервые радовался, что промахнулся. Только Саша Идельчик обработал ей раны и извлек два осколка и из левой руки — одну пулю. Он промахнулся, но не совсем.

Тося Прожерина больше года пролежала в госпитале. Ее наградили орденом Отечественной войны 1 степени.

7 апреля 1944 года в районе Констанцы Каменец-Подольской области тяжело ранило Васю Лысикова. Недаром нос его всегда покрывался испариной. У него оказалось очень плохое сердце. Он быстро обмяк. Его спрятали в погребе, а через час его нашли там немцы.

Танкистов убивали сразу. Он сказал, что он пехотинец, и погоны на счастье у него оказались пехотные. С ним обошлись очень деликатно. Положили на чистую постель, доктор немецкий перебинтовал его, накормили, он стал чувствовать себя лучше, а на следующий день немцам надо было ехать дальше на запад. Они аккуратно с матрацем вывезли его на околицу и там одним выстрелом прикончили, чтобы… не мучился.

А Фели? Фели Модатова, видимо, так и не знает, что случилось с ее Васей. Она, может быть, даже думает, что он перестал ей писать?

Если вы будете в Ереване и вам придется пройти по улице Спандаряна, то зайдите в дом № 78, может быть, она там до сих пор живет. Расскажите ей. Пусть знает.

…Крик связного:

— Товарищ лейтенант, тревога! Форма два! К штабу!

Прыгаю в бронетранспортер. Следом за нами идет радийная бронемашина. На ходу в мою машину прыгает Курнешов. На головном транспортере узнаю бритую голову адъютанта командующего. Это не пустяк. Василий командует:

— Расчехлить пулеметы… Приготовиться к бою…

Я влезаю в комбинезон, подпоясываюсь, засовываю рожки автомата в голенища. Вынимаю карту:

— Куда едем?

— Высота 308,6. Правый сосед — Н-ская пехотная отступает… Надо остановить…

Курнешов часто дышит, и на лице его выступили красные пятна.

— В крайнем случае стрелять придется, — говорит он, не глядя в мою сторону, и нервно приглаживает пробор.

Незнакомый холодок пробегает по телу.

Пулеметчик стал бледен как полотно. Привычным, но нервным движением он проверяет пулемет, и я замечаю, что правая рука его дрожит.

Высота 308,6. Каждые 100 метров бронетранспортер или бронемашина, а в промежутках гвардейцы, добрая треть из которых офицеры.

Стена ощетинилась пулеметами и автоматами.

А из деревни и рощи на противоположной высоте выбегают группы бойцов, несутся упряжки с артиллерией, конные и пешие.

Страшное зрелище.

К комбату подъезжает на «Додже» старик-генерал в сопровождении шести офицеров. Генерал без фуражки. Седые волосы, мохнатые старческие брови нависли над глазницами, и глаз почти совсем не видно.

Он крутит пуговицу майору и умоляющим голосом:

— Майор, голубчик, не стреляйте… ведь позор, позор-то какой… Я их сейчас сам остановлю… Ведь это и мои… — Крупные слезы катятся по сморщенному лицу видавшего виды генерала.

Майор стоит навытяжку, его слегка качает от напряжения:

— Товарищ генерал, как только ваши солдаты перейдут речку, по приказу я обязан открыть огонь.

Подлетает «Виллис» со знаменем дивизии. Генерал как мальчик прыгает в машину, и за ним его адъютант.

— Майор, прошу вас, не стре…

Подпрыгивая на кочках и чуть не выбрасывая сидящих, «Виллис» едет прямо к реке, за ним «Додж» с офицерами. Знаменосцы на ходу расчехляют боевое знамя. «Виллис» врезается в речку и застревает у противоположного берега.

Люди выпрыгивают из машин, бегут в сторону фронта навстречу своим солдатам. Над головой седого генерала зовет и рвется алое полотнище боевого знамени. Вот у знамени уже несколько сот человек, вот они разбегаются в разные стороны и поворачивают артиллерию, повозки кухни, солдат, слышны выстрелы.

Майор смотрит в бинокль.

— По-моему, пока только в воздух стреляют, — с облегчением произносит он.

В батальоне большое награждение. Вручает награды генерал. Офицеры по одному подходят к столу, поставленному под развесистым деревом. Гвардейское знамя батальона колышется от легких порывов весеннего ветра.

— Гвардии старший лейтенант Романченко, гвардии младший лейтенант Загайнов, гвардии лейтенант Вульфович, — вызывает начальник штаба, и офицеры рапортуют о прибытии для получения награды.

— Гвардии лейтенант Родионов, гвардии лейтенант Кожин, гвардии лейтенант Токачиров, гвардии старшина медслужбы Прожерина, — никто не выходит, и только командир части коротко отвечает:

— Погиб смертью храбрых…

Или:

— В госпитале.

— Гвардии старший лейтенант Хангени, — вызывает начальник штаба, и, твердо печатая шаг, Валентин походит к генералу.

— Гвардии старший лейтенант Хангени явился для получения награды.

— От имени… — начинает генерал… — и кончает: — Вы награждаетесь медалью «За боевые заслуги».

Сдержанный смех проходит по рядам батальона. Генерал недовольно хмурится и косит в сторону командира части. Затем взгляд генерала останавливается на груди Хангени, и он не может сдержать широченной улыбки. У Хангени уже было две медали «За боевые заслуги», эта оказалась третьей. Батальон грохочет от смеха. Генерал с укоризной смотрит на начальника штаба, но тот непонимающе пожимает плечами.

— Служу Советскому Союзу! — произносит Валентин, четко поворачивается, и только теперь мы видим его пунцово-красное лицо, но оно улыбается.

14 июня заговорил 1-й Украинский фронт. Идем в прорыв на Львов…

Июль — август 1949 г.