В тряпичных рядах висела желтая с синим куртка, на вид крепкая, ценой умеренная.

— Шведская? — спросил я с иронией.

— Цвета шведские, — серьезно ответил продавец. — Но это настоящий Китай!

Много лет она работает исправно.

— Слушай! — как всегда страстно говорил мой друг Виктор Такнов. — Мы едем в Китай, в провинцию. Телефоны выключаем. Не пьем, не курим, много ходим, делаем упражнения цигун, правильно питаемся. Там и есть настоящий Китай. Деревня!

Прилетели, однако, в город Шанхай. Мелкий, занудный дождь, туман, затейливые небоскребы, самый высокий из которых — выше ста этажей — протыкает низкое темное с жемчужными просветами небо.

Машин на чистых улицах достаточно, и почти все китайские или собранные в Китае. Рестораны много дешевле московских и вкуснее неизмеримо. Костя Грамотнев, знающий предмет, оценил непонятную еду высоким баллом. Обслуживали неторопливо, но вовремя. Чаевые не приняты. Музыка не играла.

Утром мы по трехполосному (в одну сторону) шоссе отправились в гигантский и чрезвычайно логично устроенный аэропорт. Рядом с дорогой проложен монорельс, по которому из Шанхая к самолету ты летишь со скоростью 400 км в час.

Господи! Как они ездят! Как хотят, так и ездят. Удивительно, но не сталкиваются: велосипеды, велорикши, мотоциклы, электроскуты, легковые, грузовые. Полиции не видно. Но если что случится, появляется немедленно. Мзды не берет и не зверствует. Бездумные нарушения товарищей по дорожному движению не вызывают никаких чувств.

Вэньчжоу («Теплый округ»), куда мы прибыли, город оборотистых людей. За пятнадцать лет вырос до четырех миллионов. Жилые дома крепкие, не унылые и строят их быстро. В нем много больших и малых предприятий, производящих обувь и одежду («настоящий Китай»). Бесчисленное количество ресторанчиков и харчевен. Их меню, в котором не менее полусотни блюд, перечислять не берусь. Одних пельменей десятка два. Хочется рюмку — вышел из заведения в три стола, и в соседней лавке нальют, хоть в пластиковую бутылку, хоть в бумажный стаканчик крепкую рисовую водку, по цвету напоминающую тормозную жидкость, а по вкусу — чистый первач.

Посещение доктора Лю обязательная процедура перед поездкой в деревню Ючжаньсунь («У камфорова дерева»). У доктора прическа, как у космонавта Гречко. Он сидит за столом большой комнаты собственной квартиры в новом двадцати-, верно, этажном доме, окруженный пациентами. Доктор внимательно слушает больных и пишет на листочках иероглифы. Это рецепт. Почерк его понятен аптекарям, а более никому.

Лю возглавляет институт традиционной китайской медицины, которая во время культурной революции подвергалась гонениям, а теперь возрождается. (Учитель Линь, к которому мы едем в деревню, был даже вынужден эмигрировать в Россию, где прожил девять лет, научившись русскому языку.) Доктор Лю вполне процветает — у него даже есть небольшая плантация, чай с которой мы будем пить у его друга Линь Лаоши, а пока пьем в ожидании своей очереди.

— Ну? — спросил я Такнова, который первым сел к столу на консультацию.

— Да, в общем, здоров, — ответил Витя несколько разочарованно.

Меня доктор тоже не обрадовал.

Очаровательный и вежливый выпускник Восточного факультета ЛГУ, с косичкой на теменной части стриженой головы, Витя Ширяев авторизованно перевел слова доктора, после того как он пощупал мой пульс, осмотрел язык и ногти:

— Для человека с таким пробегом совсем неплохо. Он говорит, что есть проблемы со спиной. Поясница забита плохим «ци». Но этому можно помочь.

— У меня есть еще проблемы — устаю, теряю интерес к внутренней и внешней политике, и потом, знаете…

Лю взялся за левое запястье.

— Этим страдает 95% мужского населения и не только в вашей стране. Побольше хорошего «ци».

— Да, понимаю.

Доктор протянул мне рецепт трав, которые полагалось выпить.

Костя Грамотнев даже волновался при обследовании. Однако узнав, что он тоже ничего себе, похвастался:

— Я решил бросить курить.

Доктор посмотрел на него глазами мудрого ежика и спросил:

— Решили или хотите?

— Решил.

— Не надо, — помотал головой Лю. — Когда захотите, тогда и бросите.

— А как насчет выпивки. Умеренной?

— Можно, — сказал доктор без интонации. Или это так удачно перевел китайца Виктор.

Мы сказали спасибо. И всё. Доктор пообещал для проверки приехать в деревню через пять дней, когда мы выпьем настои трав. А пока мы сели в китайский микроавтобус, по набережной мутной и широкой реки Оу на пароме переправились на левый берег и поехали к камфорову дереву.

Дорога была отличной. В одном месте две полосы шли по берегу, а две другие сквозь тоннель.

— Они считают, что это опасное место, — сказал старожил деревни Ючжаньсунь Толя Михайлов, сидевший за рулем. — Предполагается реконструкция шоссе.

Никаких признаков реконструкции не было. Но через десять дней, когда мы возвращались домой, тоннель был взорван, камни расчищены, и все полосы дороги уже шли по берегу.

В деревню мы въехали через новый бетонный мост. По воде вдоль берега брел рыбак с фонариком и острогой. На бетонном лежбище покоились бамбуковые плоты с загнутыми носами и двумя рядами удобных скамеек под зонтиком.

В выходные дни отдыхающие крестьяне и приехавшие из города гости любят кататься по течению на этих плавсредствах.

Отпусков у китайцев нет, но есть праздники: середины осени, весны, 1 мая — по три свободных дня и Китайский Новый год — недели две.

В деревне они трудятся и в выходные. Поля в идеальном состоянии. Ни одного сорняка. И никаких сельскохозяйственных машин или приспособлений, кроме мотыги. Наделы не велики, но обработаны ювелирно. В основном пшеница, посеянная рядками (чтобы было легко орудовать мотыгой), рапс, капуста, картошка. Все здоровое и веселое.

Меж полей бетонные дорожки, чтобы чисто было ходить и удобно подъезжать на мотоциклах, мопедах или великах с небольшими открытыми кузовами.

Приусадебных участков нет. Все наделы за околицей. Сама деревня в этих местах, на русский взгляд, и не деревня вовсе. Узенькие мощеные или бетонные улицы с плотно стоящими четырехэтажными домами.

Зачем им такие большие дома? А затем, что семьи немаленькие. В деревнях ограничения на детей не строгое, а в иных местах его и вовсе нет. Часть семьи отъезжает на заработки, помогает строить дом, чтобы оставалась возможность вернуться в деревню. Кто-то остается с родителями и мотыгой.

Дом нашего хозяина Линь Лаоши построен в новокитайском стиле. Вздернутые крыши, внутренние беседки для медитации, балконы, много уровней и вполне пристойные комнаты для тех, кто хочет поправить свое физическое и душевное здоровое при помощи цигун и поменять «мисели», как говорит наш доброжелательный хозяин. В свои 65 он выглядит лет на двадцать моложе, а чувствует себя и вовсе юношей. Видно, ему удалось поменять мысли.

— В человеке есть хорошее «ци» и плохое. Надо научиться накапливать хорошее, а дурное вытеснять.

В результате агрессивного китайского массажа в исполнении помощника Учителя — мастера боевого искусства по имени Ий-Уй мое нехорошее «ци», скалившееся в пояснице, разгулялось так, что ночью я не мог повернуться на жесткой своей кровати. Любое движение сопровождалось болью. Однако я, как все, поднялся с усилием и отправился на первый этаж в зал, напоминающий балетный класс: зеркальные стены и поручни по периметру.

Задрать ногу на станок не было никакой возможности. Я встал сзади и наблюдал, как учитель Линь делал упражнения сам и со спокойной улыбкой поправлял учеников.

— Расслабись! Ходи, как кошка, словно передней ногой пробуешь воду, а потом переноси тяжесть тела на нее. Макушкой тянись к небу. Внутренне смотри в шесть сторон: вверх — вниз, вперед — назад, влево — вправо. Кончик языка упри в нёбо, а копчик подай вперед, словно присаживаешься на табурет. Заставь свое «ци» циркулировать.

Все понятно. Мягко и вкрадчиво Линь Лаоши подходит ко мне.

— Болит? Вечером я попробую тебе помочь. Днем у меня мальчик из деревни.

Вообще-то он бросил лечить. Нет времени. Строительство дома, ученики, но ребенку с ДЦП отказать не мог.

— Лучше стало мальчику? — спрашиваю Толю, у которого с Учителем особенно доверительные отношения.

— Лучше.

— А мне поможет?

Толя молча улыбается. Ну чисто китаец.

После обеда, который, как обычно, учинила из дюжины примерно блюд Цзинь Вэй, сестра Учителя, я пришел в кабинет Линь Лаоши и лег на современную медицинскую кушетку лицом вниз. Он согнул пальцы и, нащупав болевую точку, плотно вдавил подушечки в спину. Затем он замер на четыре часа, изредка делал левой рукой движения, напоминающие вытягивание нити.

— Много нехорошего «ци», — сказал он. — Ночью будет болеть, а утром перестанет. Потом опять будет болеть. Надо еще раза три.

Утром Витя Такнов решил сачкануть занятия и отоспаться, но не удалось. Ровно в 6.30 соседи при помощи лома, кувалды и «болгарки» взялись разбирать двухэтажный дом. За три дня они аккуратно выполнили работу, сложив в штабеля целые кирпичи и идеально очистив площадку фундамента под новое строительство. В эти дни мы обходились без будильника. Обретение хорошего «ци» предполагало прогулки в горы, поэтому после завтрака мы отправились в горы через соседнюю деревню, где наблюдали некоторые дома и в пять этажей. Ровно в десять утра боль исчезла. (Забегая вперед, скажу, что после трех сеансов, последний из которых длился восемь часов, боль пропала вовсе и с той поры не появляется.)

Горная тропа в деревню представляет собой гранитную лестницу, ведущую к перевалу на высоте метров трехсот пятидесяти. Идти по ней — хотя вокруг красуты — утомительно даже без груза. А ведь китайцы руками затаскивали сюда тяжеленные каменные ступеньки. На скале у водопада, в «котле» которого можно купаться, стояла беседка с колоннами, скамьями и крышей из светло-серого бетона.

— Ну, — сказал Костя, у которого было хорошо с математикой, — мы поднялись на высоту стоэтажного дома. Долго еще?

— Метров пятьдесят, — улыбаясь, сказал Толя, у которого с математикой было плохо, однако не прошло и часа, как мы перевалили через гору и оказались на поляне сказочной красоты, по которой аккуратная бетонная дорожка вела в деревню, где больше никто не живет.

У входа в нее стоял небольшой храм с заготовленными для путников красными свечами и ароматическими палочками. Мы зажгли их, оставили копеечки и пошли дальше. Большие деревянные дома частью были совершенно целыми. На полках пылилась посуда, в комнатах мебель. Ирригационная система и водопровод продолжали работать исправно. На поле паслись палевые корова и теленок. Неужели и они поднимались по ступеням?

— Мы хотим купить здесь дом и устроить центр цигун, — сказал Толя.

— За продуктами вниз не набегаешься, — сказал Такнов, для которого пребывание на одном месте более трех дней немыслимо, хотя красоту он видит и радуется ей. «Здорово, а?» — говорит он.

Здорово! В этот раз он просидел на одном месте рекордное время — шесть дней, заскучал и улетел из Китая, что не помешало ему потом по-детски восторгаться, хвастаться поездкой и планировать вернуться в дом Линь Лаоши в то время, когда звуки кувалды и «болгарки» не будут нарушать искомую им и ненавидимую тишину.

Обратный путь лежал мимо храма, выстроенного в огромной пещере. Точнее, мимо трех храмов — буддийского, синтоистского и даосского под одной крышей. В храме было сумрачно и пустынно. В переднем пределе сидели и, скучая, разгадывали кроссворды предсказатели судьбы. Ни одного желающего узнать свое будущее не наблюдалось. Видимо, китайцы свою судьбу знают сами.

Впрочем, в праздники храмы полны. А христианские церкви, которые есть в каждой деревне, а в Вэньчжоу их больше тысячи, заполняются каждую субботу.

Мы с Костей сходили на службу в каменную церковь, расположенную на горе над нашей деревней. Костя сел на правые скамьи, а я на левые, и скоро все повернулись ко мне и стали (с улыбками, конечно) звать меня пересесть на другую сторону.

— Ты сел на женские скамейки, — объяснил Костя. Нам дали по подушке и по Библии на китайском языке. С Библиями мы разобрались, а подушки зачем?

Помощница пастора читала Книгу, а мы следили за правильностью текста по потрепанным томикам. Когда наступил момент молитвы, все слезли со скамеек, положили подушки на каменный пол и, повернувшись спиной к «алтарю», стали, крестясь, молиться.

— Видимо, Иерусалим находится в той стороне, — объяснил Костя, когда мы вышли покурить. На скамейке у храма я забыл кожаный кисет с трубкой. Спохватившись через сутки, мы пошли его искать. Он лежал там, где мы его оставили.

В 6.30 утра Учитель ждал нас в зале. После небольшой разминки мы стали повторять за ним несложные на вид упражнения, хотя позы, которые полагалось занять и в них замереть, были не всегда удобными. Они не требовали силы, но предусматривали высокую степень концентрации. Каждое упражнение длилось 49 вдохов. Надо было контролировать положение головы, рук, ладоней, плеч (развернутых и слегка выдвинутых вперед), позвоночника, копчика, ног, стоп. При этом контролировать дыхание и следить за циркуляцией «ци». Через пару дней занятий мы почувствовали, что можно меньше спать и дольше без усталости ходить по горам. Рекомендация Линь Лаоши — «расслабись» без нашего ведома посетила организм.

1460 ступенек до живой горной деревни мы преодолели с одной остановкой у каменной ванны водопада, где решили поплавать. «Расслабись» так «расслабись». Неожиданно к нам пришла слава: туристская студенческая группа, обнаружив нас в плавках, устроила фотосессию. Особой популярностью пользовались крупные и незагорелые особи. Китайцы радовались, передавая фотоаппараты, и счастливо позировали вместе с нами. Активны были девушки, прехорошенькие, между прочим.

Сидящая на камне в прудике около дома Учителя жаба величиной с пудовую гирю проорала пароходным гудком, и это означало, что наступило последнее утро в доме Линь Лаоши. Накануне он просидел над моей поясницей восемь часов — не хотел отпускать меня с болью. Похоже, он нас всех не хотел отпускать, несмотря на нашу лень и нерадивость. Но и наши чувства были искренни, и это ему нравилось.

— Видите, у меня появилась седина. После строительства дома и падения с лесов, но вы приедете через год, и ее не будет.

Это он нас вежливо агитировал продолжать упражнения цигун.

— Необязательно тратить час с лишним на занятия каждое утро. Можно их разбить на целый день. Главное прислушаться к себе и помочь себе. Вы запомнили, что надо делать?

— Да, — ответили мы. — «Расслабись!» и «поменяй мисели!».

Он серьезно кивнул.

Днем по его приглашению приехали ученики, демонстрировавшие боевые искусства, основанные на цигун. Во вкрадчивых и неотвратимых па этого совершенного танца, мы узнавали знакомые нам позы. Это были большей частью оборонительные сооружения из человеческого тела. Неприступные и умные.

Хозяин смотрел на учеников с придирчивой гордостью.

— Хоросо-хоросо! — объяснял он нам.

— Как долго можно заниматься цигун? — спросил я Линь Лаоши.

— Всю жизнь. Если заниматься, то долгую жизнь.

Потом приехал его друг — каллиграф.

— Если хочешь, он тебе напишет, — сказал Учитель.

— Хочу!

Он сказал что-то своему другу. Тот взял стопу тонкой рисовой бумаги и изящным и небыстрым движением, держа отвесно большую кисть, которую до того единожды окунул в черную тушь, написал два красивых иероглифа.

— Что они означают?

— Радуйся! — сказал Линь Лаоши. — Радуйся жизни.