Кинотавр 20: сказки про темноту

Нынешний смотр национального кино оказался не просто мигом между прошлым и будущим – настоящей разделительной чертой. Между традиционным «папиным» кино и кинематографом нового поколения. Между разным пониманием взаимосвязи кино и реальности. Эта идейная сшибка сказалась и на отборе фильмов, и в том, сколь яростно разноречиво принималась каждая картина, какой взрыв полярных эмоций вызвало радикальное судейское решение.

Признаюсь, шокировать, фраппировать публику у жюри не было никаких резонов. Решили попытаться по-честному рассматривать, разбирать каждый фильм, каждую, номинацию. Непредвзято и без оглядки на регалии. Среди равных выбирать если не лучшего (что порой было неочевидно), то нечто инновационное, свежее, «другое». Кинофестиваль устремлен к открытию новых имен. Для продюсера и режиссера Сергея Сельянова, режиссера Сергея Бодрова, драматурга и режиссера Авдотьи Смирновой, актеров Сергея Маковецкого, Дарьи Мороз и обозревателя «Новой» - способ это представился самым справедливым. Более честным, нежели распределение серег-призов по сестрам-картинам и поколениям. Судейский вердикт подтвердил, что смена поколений в российском кинематографе состоялась. И этот очевидный факт, понятное дело, оскорбил консервативные ожидания большинства. Наутро после церемонии награждения один очень народный и популярный кинематографист поздравил екатеринбургскую актрису Яну Троянову, получившую награду за лучшую женскую роль в фильме «Волчок»: «Ну что, шалава, празднуешь?». Яна, впервые приехавшая на главный кинофорум страны, бросилась реветь в номер. Авдотья Смирнова утешала ее, как могла: «Что ж, добро пожаловать в наш добрый киномирок».

Этот самый «Волчок» сыграл дурную штуку со многими фильмами-конкурсантами. Не было бы «Волчка», не показались бы столь очевидными чрезмерность, нарочитость, актерствование в целом ряде картин, искусственность диалогов. Режущая ухо и глаз оголенная правда, натуралистический абсурд в «Волчке» Василия Сигарева – знаменитого драматурга, долгие годы шедшего к своему режиссерскому кинодебюту, бьет по нервам зрителя. Раздражает. Бесит даже. Первая защитная реакция – «Неправда! Такой отвратительной жизни быть не может быть! Дайте нам свет, добро. Где свет? Катарсис?». Но главное обвинение – и это уж всем фильмам – «ну вот, опять чернуха».

Сигарев в самом деле снял «сказку про темному» (это название другой картины конкурса режиссера Николая Хомерики). «Волчок» - история взаимоотношений матери, вернувшейся из тюрьмы за неосторожное убийство и ее семилетней дочери, смотрящей из-под челки, словно загнанный волчок. Мамаша - рыжая лярва, поначалу пьяная весельем. Шалая. Меняющая мужиков. Лениво отталкивающая льнущую к ней девочку: «Отвяжись, я – молодая, жить хочу». Девочка ждет, ее каждую ночь, озаряет темень вокруг развалюхи дома, щелкая включателем настольной лампы. Темнота – третья героиня этой черной трагедии. Девочка смотрит на кровать с раскинувшейся на ней пьяной матерью, камера отъезжает от кровати и… не останавливает бега. Вместе с ней мы уносимся в беспросветную пропасть. За счет непрерывности и насыщенности материи жизни пионерская сказка «в одном черном-черном городе, на одной черно-черной улице…» сжимается в экзистенциальную непроглядную историю атрофии любви. Постепенно равнодушие рыжей суки превращается в ненависть, садистское презрение к собственному ребенку. Но девочке – лучу в темном царстве – не выжить без любви. Она прилепливается по-библейски к монструозной мамаше, обожая ее без сомнений, назло всему, защищая свое чувство. Колыбельная про волчка в финале – то ли отпевание, то ли проблеск света, мелькнувший на прощание. Ну да, нет катарасиса. Выходишь из зала, душно на сердце. Катарсис, приходит потом, далеко за титрами. Искрой зажигается внутри, жжет, беспокоит. А сама-то ты, какая мать? Сама-то - не эгоистка?

В конкурсных фильмах Сигарева, Мизгирева («Бубен-барабан»), Вырыпаева («Кислород»), Хлебникова («Сумасшедшая помощь»), Хомерики («Сказка про темноту»), Волошина («Я»), младшего Прошкина («Минессота) экран, словно промокашка, пропитывается чернильными пятнами царапающей реальности. Неприглядной, мутноватой, с неочевидными ориентирами: «верх-низ», «хорошо-плохо». Вывернутой. Вот и видится, и описывается эта действительность, не очень-то неразборчиво. Тридцатилетнее поколение пытается разобраться в невнятных почеркушках, смешавших черное с белым, разобраться. Выходит тоже путано. Главная проблема фильмов – сценарная. Истории либо растягиваются, теряя ритм, внутренний накал, раскалываются на отдельные вполне убедительные части. Либо путаются в признаниях, и зритель мучительно разгадывает экранные шарады. У фильмов разных режиссеров общая интонация. Потому что, если к ним и не написал текст самый модный ныне певец утлой нецензурной действительности Александр Родионов, вшагнувший в луч кинопроектора из подвала «Новой драмы», то интонационно повлиял. Из предыдущего поколения соответствовать накалу страстей выяснения отношения с реальностью, которая «нас не уважает», - способен лишь классик Александр Миндадзе. Но его кинотексты экранизировать чрезвычайно сложно, что и выяснилось в «Минессоте», полной драйва истории двух братьев, хоккеистов команды «Дизель». Им делают заманчивое предложение, от которого невозможно отказаться, поэтому один из них и бросается в омут чудовищного смертоубийственного загула.

Герои фильмов конкурсной программы – второстепенные люди, «епиходовы», пытающиеся установить хоть какой-то диалог с этой вымороченной территорией. Честная сорокалетняя библиотекарша, героиня Наталья Негоды, ворует книги и продает их пассажирам проезжающих поездов («Бубен-барабан»), спятивший инженер прорывается к уткам, чтобы познать тайну мироздания («Сумасшедшая помощь»), мальчик из благополучной семьи вкалывает ветер свободы в вены вместе с героином («Я»), напившаяся паства сжигает недостроенный храм на монастырском подворье («Придет весна» Веры Сторожевой), Санек, ради кислорода любви, убивает лопатой жену – потому, что кислородное голодание – невмоготу («Кислород»).

Вы что, с ума все сошли? А как же некрасовское «Сейте разумное, доброе, вечное…» или забыли про пушкинскую лиру, пробуждающую добрые чувства?

Это время. Оно вторгается на экран без спроса, без разбора. Не может, не умеет поколение тридцатилетних не говорить о растерзанных связях. Не задаваться гамлетовским вопросом, как выживать в мире мнимостей, пустоты и разорванных коммуникаций? Между бедными и богатыми. Детьми и родителями (эта дистанция громадных размеров исследуется Ларисой Садиловой в фильме «Сынок»). Бывшими одноклассниками. Коллегами, снимающими веселое бездумное, щекочущее пятки зрителю кино - и тех, кто пытается говорить о сущностном. Не всегда гладко и внятно. Авторы этих картин напоминают заикающегося юношу из пролога «Зеркала», мучительного преодолевающего немоту. Их фильмы объединяет манифестационная попытка почувствовать колючую действительность на ощупь. Отличить «фантомные боли» (так называлась одна из пьес Сигарева) от реальных. И через эти ощущения провести границы между «я» и окружающей территорией, имитирующей жизнь. В «Минессоте» умница Миндадзе точней всех сформулирует: «Жизнь – это то, чего не бывает», добавлю: и то, до чего так хочется дотянуться. Вот герои фильмов и тянутся. Милиционерша в поисках любви ходит в танц-клуб («Сказка про темноту»), хоккеисты мечтают свалить в Минессоту, где дом с бассейном и сосед – Майкл Джексон, а белорусский гастарбайтер мечтает о счастливой жизни в столице. Несбыточные мечты.

Помимо смелости и честности, эти картины объединяет их недостаточность. Идея в них больше результата, замах – шире шага.

Иван Вырыпаев отважился на эксперимент – перенес на экран свой знаменитый текст «Кислород», аранжируя его в визуальный рок-н-ролл, в котором музыкальные композиции ввязаны в общее полотно с анимацией, игровым кино, полиэкранным видео, компьютерными экзерсисами. Возможно, так и следует экранизировать собственное евангелие, в котором заповедь «не убий» орет из плейера. Но есть ощущение, что автор не сумел обуздать собственный эксперимент, фильм застывает на первых двадцати минутах. Дальше никак не движется. Но за попытку - спасибо.

«Ощущать» главное смысловое слово для режиссеров этого поколения. В минималистском фильме «Бубен, барабан» определенно есть магия, тайна. В остатке ощущений Алексея Мизгирева - сухое отчаяние. Загнанное вглубь себя, оно едва читается на застывшем лице одинокой библиотекарши. Застегнувшей себя на все пуговки, закрывшей на все замки. Но однажды попытавшейся… улыбнуться, неуверенно поверить в возможность любви. И расплатившейся сполна за эту… улыбку. Тогда она и бросит в лицо своей несостоявшейся любви страшные слова: «Вы исключены из библиотеки!».

Ощущать серый мир как праздник, накинув на него пелерину из наркотиков, пытаются герои фильма Игоря Волошина «Я». Из огромного зонта льются: шприцы, шампанское, таблетки. При всей изобильной красочности картины, высказывания от лица поколения в этом героиновом кино не вышло. Как заявляет Волошин, он хотел сделать «хамский фильм», имея ввиду Хама, сына Ноя. Идея эта возникла от желания «раструсить» реальность, говорить о ней громко. Что там говорить. Надсадно кричать в психушке «шизгару», срывая голос.

Парадокс в том, что крик этот вряд ли кто услышит. Наше кино строго разделилось на два полярных лагеря. Фильмы развлечения и авторское кино. Середины, мейнстрима, увы, нет, как нет. В этой ситуации прокатчики единогласно голосуют за потеху, всячески стремясь ублажить и так истекающую из кинотеатров публику. Да и сама публика хочет ублажаться. Требует сделать ей красиво, и чтобы было очень весело. Потому что у нее, у публики, и так проблем и забот полон рот. В кино же она приходит отдыхать, а не мучаться над вопросами морали и потери человечности. Ей не мешает «кислородное голодание». Углекислый газ - ее привычная стихия. Дома-то у этой публики дети ширяются («Я»), спиваются («Минессота», «Волчок»), попадают в обезьянники («Сынок»), родители тихо сходят с ума («Сумасшедшая помощь»), детей истребляют («Похороните меня за плинтусом»), и вышвыривают в переполненные детские дома («Волчок»). Зачем ей об этом напоминать? А новая российская режиссура, настырно мешающая отвлечься, вполне может сойти на вредное социальное меньшинство, апокалипсически настроенных отщепенцев. Меньшевики, одним словом. Можно конечно вспомнить заповедь дельфийского оракула про то, что худших всегда большинство, или уточненную формулу Джеймса Рестона «Фундаментом любой политики служит безразличие большинства». Только кому от этого легче?