Анна и Анатолий Нежные, художники

…Родители как сказку перед сном читают «Мифы Древней Греции» Куна и листают альбомы художников «Мира искусства» Сомова, Бакста, Бенуа. Так было в Анином детстве. Анатолий — из семьи театральной династии Нежных: его дедушка работал во МХАТе эпохи Станиславского и Немировича. Почитатели мирискусников неизбежно встретились — появилась семья художников Анны и Анатолия Нежных, чья выставка к 100-летию дягилевских «Русских сезонов» захватила львиную долю ГУМа.

Задумав восстановить спектакли труппы Сергея Дягилева, знаменитого импресарио труппы «Русский балет», Андрис Лиепа обратился, конечно, к Нежным — в начале 90-х годов в Москве трудно было найти лучших специалистов. Изумрудный полог к занавесу «Шахерезады» красили зеленкой — в 1992 году было не сыскать красок нужного оттенка и консистенции. Получилось настолько хорошо, что когда балеты «Русских сезонов» поменяли статус с независимой антрепризы на репертуар Мариинского театра, полог переехал в Мариинку и украсил сцену императорской сцены, блистая в лучах софитов всей своей бриллиантовой зеленью. Танцующие буквы «Les Saisons Russes» на занавесе, придуманные Нежными, так «легли» в эстетику мирискусников, что до сих пор многие уверены: занавес в Мариинке — реплика занавеса Льва Бакста, а занавес придумали Нежные. Теперь танцующие буквы «Les Saisons Russes» — логотип выставки «Впечатление художников XXI века», в которой солирует Аня.

Первая линия ГУМа, отданная фестивалем «Черешневый лес» под выставку Нежных, — идеальное место, чтобы напомнить о столетии дягилевских «Русских сезонов», потрясавших Европу в 1910-х годах. Сразу становится понятен источник вдохновения многих коллекций Etro или Hermes, тут же выставленных в витринах. Между первым и вторым этажами парят цветные фотографии, напечатанные на ткани так, что их можно рассматривать в двух плоскостях — задрав голову, стоя на первом этаже, или наблюдая выставку с балкона. В ГУМе стеклянный потолок, и в солнечную погоду полотна пронизаны светом и трепещут под бризом кондиционеров. В трепете полотен слышна джазовая импровизация хлопающих дверей и обрывков разговоров — в конце 20-х годов, когда Дягилев работал с Баланчиным, джазовая эпоха уже наступала и боготворила дерзкий в 10-х годах эксперимент.

Чувственное, открытое восприятие мира — роскошь по нынешним временам. Нежные купают в этой роскоши как гурманы, угощающие неофита в дорогом ресторане. Смелость эскизов, буйные ориентальные краски в оформлении декораций и панно, подушки, платки и костюмы с репликами работ Бакста, Головина, Сомова — пьянят. И не стесняются отсылать к оригиналу, тщательно соблюдая этикетаж, как когда-то делали мирискусники, тоже не стеснявшиеся цитировать свои любимые произведения.

«Искания, которые кажутся опасными сегодня, станут необходимыми завтра», — убеждал Дягилев репортера «Таймс» в 1919 году. «Хочется вступать в диалог именно с художниками «Русских сезонов», — говорит Анна. — Они придумщики. Как художники Возрождения, брались за все: прикладное искусство, живопись, дизайн, и все выходило интересно. В человеке больше всего ценилась индивидуальность. Разбирая их наследство, вступаешь в диалог с амбицией, с которой хочется наперегонки бежать».

Дягилев одним из первых в двадцатом веке ввел в обычай относиться к искусству как к постоянному поиску, в котором процесс создания искусства может занимать более важное место, чем результат. Он относился к эфемерному искусству балета очень серьезно, как к делу жизненной необходимости — и это важный урок верности мечте.

После выставки в ГУМе (до 15 июня) восстановленный Нежными мир «Русских сезонов» Дягилева отправится в путешествие по планете. Сначала — в Париж.