Шинель. 200 лет без сносу

«Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта», — сказано Гоголем в «Шинели». Старый стиль на новый не меняем: не так уж быстро движется российское время, чтобы морочиться этими 12 днями XIX века.

По крайней мере на ходиках титулярного советника Башмачкина: вы замечали, что в России и часовые колеса Фортуны словно вращаются с разной скоростью для перемещения во времени особ разных классов? И оттого, верно, иной раз живут у нас разные классы и сословия ну точно в разных столетиях.

Отметим другое: Акакий Акакиевич родился почти под теми же звездами, что и сам автор «Шинели».

20 марта ст. ст., то бишь 1 апреля, 140 миллионов персонажей во главе с Городничим там, Городничихой сям и даже чиновными особами из Петербурга пышно (ну вплоть до конкурсов школьных сочинений!) отметят юбилей Гоголя.

У нас есть шанс помянуть 200-летие г-на Башмачкина несколько раньше.

«Что ты знаешь и думаешь о своем брате — маленьком человеке, Акакии Акакиевиче?» — спросили мы Станислава Рассадина, Юрия Норштейна, Юрия Роста и посетителей форума «Открыто.Ru». Вот что они нам ответили…

Отдел культуры

Юрий Норштейн:Повесть Гоголя для меня как глава Библии

Когда читаешь Библию, притчи и сюжеты, которые «прошивают» эту великую книгу, то невольно соединяешь прочитанное с тем, что происходит в повести Гоголя, которая, мне кажется, по своей тайной философии является одной из глав Библии, как, например, книга Иова, которую мне бы хотелось снять. Просто «Шинель» случайно затерялась тысячи лет назад, а сегодня ее обнаружили. Такой масштаб гения. Чем больше входишь в эту повесть, тем больше понимаешь ее и человеческий, и надмирный характер, весь ужас того, что в ней происходит.

Когда задумывался фильм «Шинель», одной из главных тем мне виделась тема освобождения от суеты. Почему? Потому, что Башмачкин — монах, схимник. Среди людей, его окружающих, он единственный порядочный человек. Все лихорадочно суетятся, куда-то летят, рассказывают анекдоты, сплетничают. Только он сидит и работает. Конечно, он занимается пустым делом. Но хоть каким-то делом! С годами это ощущение всеобщей лихорадочной суеты усиливается. Даже кризис, который был абсолютно ожидаем, показывает, что все куда-то бегут, что-то хотят схватить, урвать — сейчас, немедленно!

А Акакий Акакиевич не суетится, потому что у него есть любовь. Любовь с буквами. Пока она только задумана, но я надеюсь, что ничто мне не помешает ее снять. У него будет роман с одной буквой, любовный треугольник, ревность. Он попадет в ситуацию сложных отношений, испытает от этого ужас, впадет в панику. И вот когда все приходит наконец к спокойствию и умиротворению — а они обязательно должны быть в «Шинели», — начинаются события, полные пронзительности и драматизма. Вообще-то все эти конструкции давно известны, особенно по музыке, которая не говорит о конкретном, но всегда «играет» на контрасте и отсылает человека к такому возвышенному, чего мы не можем вообразить в материальном мире. Когда я снимал некоторые куски «Шинели», то все время слушал квартет Шостаковича, посвященный памяти жены. Именно в этом квартете лирика сталкивается с беспредельным трагизмом.

Есть такая китайская поговорка-проклятие: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» Конечно, периодически следует промывать русло реки, но в первую очередь от перемен почему-то страдает искусство. Не знаю, как на моих товарищах по цеху, но на мне крайне пагубно отразилось то, что произошло в стране за последние 20 лет. Наверное, это плата за то, что ты хочешь остаться самим собой. Как только ты пытаешься «подрифмоваться» под время, в конечном счете терпишь поражение. Как, впрочем, и в обратном случае: ты можешь потерпеть полное поражение, оставаясь самим собой или сопротивляясь тому, что тебя окружает. С «Шинелью» произошла именно такая история.

Мы начали «Шинель» при советской власти, и, должен сказать, тогда мне работалось гораздо лучше, чем сейчас. Свободнее, спокойнее. Я не думал о деньгах, о производстве, я думал только о творчестве. Тут сразу возникает вопрос: а как же цензура? Мне кажется, этой фразой сегодня часто пользуются спекулянты, потому что когда в 86-м году стали снимать фильмы с полки, оказалось, что в большинстве случаев ничего хорошего в них не было. Исключение составляет, конечно, «Комиссар» Аскольдова. Так вот, с «Шинелью» действительно произошла драма — многолетний перерыв. За это время умерли композитор Михаил Меерович, оператор Александр Жуковский. И наступило время партнеров — ужасное время. Исчезает чувство товарищества. А кино может делаться только товарищами, то есть людьми, которые являются частью тебя и частью которых являешься ты сам. Я как-то спросил Отара Иоселиани, а как во Франции, существует ли это забытое чувство там? Он ответил: «Если бы я не ощущал товарищества, то вообще не мог бы снимать».

Процесс работы над «Шинелью» так затянулся, что меня часто спрашивают: что все-таки важнее — процесс или результат? Путь важен, так как на нем мы многое для себя открываем. Результат важен как облегчение. Когда ты вошел в дом, снял со спины рюкзак и понял, что можешь расслабиться. То же самое и с кино. Хотя завершение фильма каждый раз — катастрофа. Почему бывает, что режиссеры умирают, закончив фильм? Напор силен, а релаксации никакой. Мне друзья как-то в шутку вручили приз «Золотая черепаха». «Черепаха», конечно, не золотая, а пластмассовая, но я ею горжусь. Потому, что чем медленнее двигаешься, тем больше видишь.

Сегодня физическая скорость рассматривается как приоритет времени. На самом деле — это потеря времени. Что могли бы написать великие путешественники, если бы за несколько дней проносились через всю Африку на машине? В конце концов, из чего состоит наша жизнь? Из подробностей. Именно эти подробности на самом деле делают нас людьми. Поэтому для меня так важно прописать подробности жизни Акакия Акакиевича. Сегодня готовы 2 части фильма. Это 20 минут тишины, потому что смонтированное изображение не озвучено ни музыкой, ни текстом. Черно-белое изображение для меня — это уход от соблазнов, что мне кажется важным в фильме о самом великом соблазне, которым стала шинель для Акакия Акакиевича.

ЗаписалаОльга Шумяцкая

Станислав Рассадин:Рублевский комплекс Акакия Акакиевича

Помните, с чего начинается пушкинский «Скупой рыцарь»? С самолюбивых терзаний молодого барона Альбера, что заставляет, представьте, вспомнить: всего через какой-то десяток лет в России будет написана повесть, из которой, по Достоевскому, «все мы вышли». Как Акакию Акакиевичу Башмачкину нужна новая шинель — не потому лишь, что старая износилась донельзя, нет, она служила «предметом насмешек чиновникам», — так рыцарю Альберу (рыцарю европейскому, но, как-никак, созданию русского автора) новый взамен пробитого шлем. На что нет денег и без чего не явишься на турнире, рискуя тоже стать «предметом насмешек». «О бедность, бедность! /Как унижает сердце нам она!»

Сравним вроде бы несравнимое: «Да уж натурально робеешь, когда сквозь одежду голые локти светятся да пуговки на ниточках болтаются. …Поневоле упадаешь духом». (Достоевский, «Бедные люди».)

Самосознание — в точности то же!

И при случае всегда готовое обернуться хамским самоутверждением — как у Расплюева из Сухово-Кобылинской «Свадьбы Кречинского», принарядившегося не по чину и не по карману. «А я, Михайло Васильич, завился а-ля мужик. Вот извольте видеть, перчатки… белые, белые, что есть белые… — Совсем не нужно. — Как же, помилуйте! Как же-с! Без белых перчаток нельзя; а теперь вот в ваш фрак нарядился..!»

Положим, Макар Девушкин, как и Акакий Башмачкин, мельчайшая сошка. Расплюев — шулер-плебей. Но — скакнем через годы — даже граф, ну пусть, как считают иные, сомнительный, А.Н. Толстой, покупает по случаю (воспоминание Бунина) полуоблезлую медвежью шубу, шулерски объявляя ее остатками наследственной роскоши. Что это, как не все тот же комплекс неполноценности?

Уж нечего говорить о полунищем Мандельштаме, у кого есть очерк, так и названный (следом за Гоголем?) — «Шуба». Где она, ничуть не метафорическая, действительно купленная в Ростове, не по мерке, с чужого плеча, становится-таки метафорой. Знаком чужой, не своей судьбы.

Метафорой для Мандельштама сквозной. «Злится литератор-разночинец в не по чину барственной шубе». «А там вороньей шубою /На вешалке висеть». «Я срываю с себя литературную шубу и топчу ее ногами. Я в одном пиджачке в тридцатиградусный мороз…» Апология и демонстрация отщепенства!

Честное слово, какой-то общероссийский комплекс. Исторически, даже фольклорно укорененный: «По одежке протягивай ножки… Встречают по одежке, провожают по уму…»

Вековечная зависимость от видимости? Похоже, что так.

Хвастаемся своей исключительной духовностью. Но где еще есть такая зацикленность на всем внешнем? И что это значит? Чем, не дай бог, угрожает?

«Комплекс шинели», зафиксированный русской литературой, — а ничего более чуткого не имеем, — взрывоопасен. Ибо —неутолим.

Не в первый раз твержу о психологии героев того ж Достоевского, которым — конечно, не им буквально и персонально — ужо предстояло влиять на облик и характер страны. В их самоизлияниях звучит не только: «Я голоден!» — что так нормально, но и: «Я голоден в то время, как другие сыты!» Мало того: «Пусть я сыт, однако зачем он сытее меня?!»

Однако сегодня приходится добавить следующее.

«Достоевская» психология (родившаяся ведь не просто в его «эксклюзивной» душе, столь созвучной душам его же «униженных», но в самой натуральной российской реальности) вместе с этой реальностью трансформировалась. Нынешнее самоутверждение стало уже не желанием казаться не хуже, не ниже, то есть, в сущности, приобщаться к норме, но превышением, извращением нормы. Уродством, которое, конечно, самими уродами таковым не осознается.

Наикрутейшие иномарки… Рублевские и иные дворцы… Яхты, соперничающие в длине… Всякие там «ролексы» с бриллиантами… Агрессивный гламур как эмблема «элиты», «высшего общества» (и ведь так говорят о себе самих, не догадываясь краснеть).

Кстати, о гламуре. В телепрограмме «Гордон Кихот» как-то шел спор аккурат о нем. И не забыть, как под вопли и с воплями, что гламур — это прежде всего хороший вкус, экран захватили две гламурные дамы, Тина Канделаки и, естественно, Ксения Собчак. Никому не дающие слова сказать, надсадно орущие — прямые, простите, хабалки; хотя, что ж извиняться, на языке-то трепещет другое словцо… Возникает смешная, а если подумать, то и страшная мысль: неужели именно этой вульгарной агрессией, этим жлобским напором, этим стремлением доказать свою «элитарную» избранность и должен был обернуться в новейших условиях скромный протест Девушкиных—Башмачкиных в их отстаивании своего человеческого достоинства?

Пример эволюции, понимаю, до гротеска комичен, но в том-то и дело.

Как бы то ни было, это — массовое сознание полухозяев жизни (полу-, не более, ибо кто из скороспелых богатеев заречется от лефортовской участи?), чей расплюевский гонор есть обратная сторона… Не отщепенства: отщепенец избран не удачей, а Богом, но — словно бы нелигитимности существования. Как голодавший спешит нажраться, боясь, что скатерть-самобранка превратится в ничто, так «элита», как раз и возникшая из ничего, тем крикливее рвется доказывать (в частности, и себе), что она — элита, элита, элита!!!

Философия успеха — вот, говорят, залог процветания или по меньшей мере то, что может ему поспособствовать. Вера в непрерывный рост благосостояния, внушавшаяся нам властью и по понятным — скоротечным, увы, — причинам казавшаяся реальной; желание скорее обрасти всем осязаемым благополучием, которое глянцево разрекламировано…

Процесс общемировой? Да, как не имеют географических границ доверчивость, глупость и жадность, хотя все же одно дело — привыкший к сытости Запад с его защечными мешками, другое — Россия, именно изголодавшаяся по элементарному благополучию, с ее соответственно низкой — от непривычности — культурой потребления. Будь то зарвавшийся и зажравшийся олигарх или мелкий предприниматель, без расчета возможностей нахватавший кредитов. Да что они — а, допустим, Олимпиада, кусок, который, не предвидя последствий (они и без кризиса были ясны), заглотали, а теперь давимся?

По всему по этому наш кризис неизбежно имеет именно наши черты. Что предсказал Гоголь «Шинелью» — до подробностей.

А. Сперва застарелая бедность и сопровождающий ее стыд, у Башмачкина перед сослуживцами, у нас — перед Западом, переставшим скрываться за непроницаемым занавесом, показавшим из-за него до обиды и зависти сытую физиономию. Отсюда и понимание: «Так жить нельзя».

Б. Эйфория от наконец-то, казалось, воплощенной мечты; иллюзия стабильного благосостояния.

В. Грабеж и утрата — уж там шинели или чего-то еще. Понимание, что мечта обманула, стабильность — подвела.

Г. Говорят только о Гоголе: у него призрак ограбленного мстительно сдирает шинель аж с самого «значительного лица», которое не захотело защитить жертву.

Говоря о нас… Жутковато предположить, не хочется предполагать — что же дальше? Бунт, как водится, «бессмысленный и беспощадный»? Экспроприация экспроприаторов? — по-шариковски: «Отнять все да и поделить»?

Положение, в коем первоначально и привычно пребывал Акакий Акакиевич, — еще далеко не кризис. Как раз стабильность. Что-то вроде застоя. Но забрезжившая, обнадежившая, начавшая даже как будто оправдываться уверенность… Да уверенность не в завтрашнем дне, это мы много лет проходили, это настряло в зубах, а во дне именно нынешнем — вот она-то, рухнув внезапно, самый кризис и есть.

У Гоголя кончилось бунтом робкой души. Экспроприацией.

Мы же давайте надеяться, что все-таки не пойдем по пути экспроприатора А.А. Башмачкина (хватит того, что шли путем В.И. Ульянова-Ленина), но в доверчивом нашем сознании катастрофы не избежать.

Одно утешение: это по крайней мере небесполезно. Недоверчивость к власти — уже самый первый шажок к внутренней свободе.

Юрий Рост:Женщина Акакий Акакиевич, старик или дитя, не важно, он — существо. Разве у ангела есть пол? От трудится над нами, он не знает, что он ангел. И только физическая его смерть и вторая жизнь показывают нам, что он — ангел. Но главное — он труженик. Ангелы — они же не абы что, они трудящиеся. И Акакий Акакиевич — трудящийся, Предтеча. Он несет свои мысли, чтобы другой строил. Он совершенно не унижен. Как он может быть униженным, если у него есть чувство? Другое дело, что он обделен любовью. Но он любит слова, и эта любовь вполне религиозная. Ведь никто не любит человека в религии, все в религии любят слова. И что Христос без слов? Марина Неёлова сыграла Существо, и никто не мог бы сделать это лучше нее.

С днем рождения, народ!

Кобра

Это история просто человека. Он живет так, как живет. Он не герой, не подлец, не спаситель одной отдельно взятой страны. К сожалению, все эти жить им (Башмачкиным) спокойно не дают, счастливую жизнь им устраивают и часто обижают. Потому что безответного человека легче обидеть, чем того, кто может в ответ и лицо деформировать.

Брат по разуму

Мелкая, ничтожная личность… Да даже и личности там особо нет. Так — поесть, поспать, джинсы, шинель достать…

Таких обывателей в любой стране — пачки.

Йож

Почему бы и не быть Башмачкиным? Он по крайней мере сына не убивал. А что до ограниченности интересов, так то проклятый царизм виноват…

Postoronnim V.

Николай Васильевич показал чиновникам Xриста. Ну, не верили они в того, из Священного Писания. Потому не никчемным человечишкой был ААБ, а зеркалом для собратьев по «цеxу». Но понять они не смогли, вот и пришлось после смерти стать Башмачкину xодячим Страxом Божиим. Xотя можно и иначе прочесть. Ну, как к примеру, Михаил Эпштейн в своем «Маленький человек в футляре: синдром Башмачкина—Беликова»

Ну ведь и правда, прозорливо как-то и страшно…

Soliton

Не помню, кто сказал: «Вышли мы все из шинели…»

С днем рождения, народ!

P.S.Не помню, но выяснил — в газете «Первое сентября», в рубрике «Задание со звездочкой». «Все мы вышли из гоголевской «Шинели» первым написал французский филолог Э.М. де Вогюэ, дав читателю понять, что это слова Достоевского. В апреле 1909 года, на открытии памятника Гоголю в Москве, Вогюэ говорил: «Всё это могучее потомство вышло из гоголевской «Шинели». Жалкая шинель Акакия Акакиевича — это мантия библейского пророка, оставленная ученикам, которым она помогла возноситься на небеса. Этот мелкий чиновник, анатомированный как медицинский препарат, предмет осмеяния и болезненной жалости, не раз послужит моделью для Достоевского» (см.: Гоголевские дни в Москве. М., 1909. С. 141–145).

P.P.S.А есть еще одна крылатая фраза на эту тему: «Все мы вышли из шинели Дзержинского».

Из несказанного Владимиром Путиным в частной беседе.