В пору позавидовать: Александра Гениса хвалят везде и все — Милорад Павич и Татьяна Толстая, Умберто Эко и завсегдатаи книжного магазина «Москва». (В интернетовском магазине ОЗОН сразу по выходе «Шесть пальцев» (М.: «Колибри») стояла на первом месте по продажам. — Ред.) Возможно, причина этого повсеместного и дружного приятия — в неуловимости самого автора и его жанра, его предмета и его стиля, чуть припрыгивающего от абзаца к абзацу — от нетерпения, наверное. Неуловимость при вездесущности: Генис искренне любопытствует одновременно по поводу весьма далеких один от другого предметов, корриды и исландской селедки, индейцев Канады и особенностей китайской кухни, тонущей Венеции и нью-йоркских супермаркетов. В одном его абзаце из пяти строк — я посчитал — могут соседствовать Фрейд, Ленин и Сонечка Мармеладова. Автор умеет быть и здесь и там и разом бежит во все стороны, на ходу фонтанируя литературными цитатами, открывая их новые смыслы. Впрочем, за долгие годы мы, его читатели, совершенно убедились, что такая подвижность не мешает ни крепкой литераторской хватке, ни глубине мысли, ни вдруг выраженному, будто оброненному, тонкому чувству.

В книге «Шесть пальцев» (мне, кстати, не удалось обнаружить в тексте ни намека на расшифровку этого названия) шесть разделов. Точнее, в нее включены шесть разных книжек, не похожих одна на другую. В этом смысле издательский анонс лукавит: единства в этих разнородных сочинениях не больше, чем в учебниках по разным предметам в ранце у пятиклассника. Вторая часть — философские эссе для любителей дзена «Темнота и тишина» — хоть и перекликается по названию со «Страхом и трепетом» Кьеркегора, остается все-таки лирической культурологией. Третий раздел — «Пейзажи». Это рассказы о путешествиях, обильно начиненные этнографическими справками и наблюдениями, прослоенными культурологическими рассуждениями. Четвертый, похоронно названный «Некрологи», на самом деле оригинально придуманная легкая и остроумная брошюрка. Собранные здесь коротенькие тексты — прощания с вещами и мифами, не дожившими до века нынешнего, поскольку загнулись в советском прошлом: прощания с телеграфом, с Арктикой, с космосом. Есть здесь и «Прощание со славой» — о том, что славу греческих героев или титанов отечественной словесности позапрошлого века нынче подменили так называемые известность и популярность. Пятый раздел назван «Заповеди», он самый лирический, в нем автор спускается с котурнов всезнания и признается, что на протяжении всей книги более или менее водил нас за нос, поскольку сам он ни в чем толком не сведущ, но зато очень любознателен. Но это, конечно, кокетство, предназначенное для легковерных, поскольку до этого мы прочитали раздел первый «Трикотаж» и четвертый — «История моих народов». И они нас убедили — особенно, на мой взгляд, «История» — что Генис не последователь «нового журнализма» давних 70-х годов, но замечательный русский прозаик, стирающий границы между беллетристикой и «нонфикшн», объединяя их в изящную словесность. Причем, как и положено настоящему писателю, со своей темой. Я бы назвал ее темой неприкаянности. И я не буду вдаваться в этимологию этого слова, чтобы нас не занесло слишком далеко.

В эмиграции человек становится Другим. Был Один — стал Другой. Становится много скорее, чем стал бы, если бы в его календарь не вмешалась география. Но остается и прежним. То есть — раздваивается. Поскольку к тому, Одному, ему уже не вернуться, ему остается с ним переписываться. И вот, рассуждая о рынках вообще, а в частности, гуляя по восточному базару, — вдруг в проброс: «Но все-таки самым необычным базаром в моей жизни был тот, возле которого я вырос». Или, чуть ерничая, боясь пафоса: «Как редиска свою грядку, я люблю землю, в которой вырос». Или совсем уж горько: «Я не доверяю ни старой, ни «новой» родине», — и здесь выразительнее смысла кавычки. И, наконец, как проронилось: «Каждый раз, когда я возвращаюсь в эту страну, она кажется мне единственно возможной, более того — вообще единственной, и я часто пытаюсь проснуться даже днем», — и здесь даже у меня перехватывает горло…

Я всячески хотел избежать слова «ностальгия», потому что слово это и захватанно, и неточно. И конечно же избегает его и Александр Генис. Но и «неприкаянность» как-то не про него, ощутившего дыхание мира. Но все же, все же, будто уговаривая сам себя: «Мы получили все, что просили: все молитвы услышаны, все мольбы учтены, все просьбы выполнены». И сам же сомневается: но ведь хотели мы большего.