Когда двенадцатилетняя Светлана Кулигина спросила: «Почему между пережитием страха и воспоминанием страха разницы нет?» — я поняла, что с шестиклассниками Беляевской школы можно говорить обо всем.

Я рассказала им одну историю из бесланской трагедии. История эта с годами обретает чеканность библейского слога.

Это рассказ о девятилетней девочке Алане, ее семимесячной сестренке Милане и их маме. Зовут ее Анетта. Когда было решено, что отпускают матерей с грудничками, перед матерью встал выбор: остаться с Аланой или уйти с малышкой. Передать ребенка другому человеку было нельзя. Выбор был мучительным. И тогда Алана спросила маму: «Скажи, чья жизнь тебе дороже: твоя собственная или твоей мамы?». Вопрос показался странным, но мама сказала: «Конечно, жизнь моей мамы дороже». И только позже мама поняла, что это было послание.

— В чем смысл этого послания? — спросила я.

В классе лес рук. Учитель знает, что это такое. Это послание дети прочли, имея свой собственный опыт расставания с близкими.

— Она сказала маме: «Иди и спасай свою дочь», — услышала я хор голосов. Вот он, характерный библейский оборот: «Иди и спасай».

И тогда я задала им вопрос, принадлежащий не мне. Это вопрос бесланской шестиклассницы Аланы Боциевой. Из класса учительницы Елены Касумовой. В нем я работала в учебном 2004—2005 году. Дети рисовали свои страхи.

Я предложила детям задать вопрос, который я непременно передам своим ученикам, с которыми буду встречаться. Алана Боциева задала свой вопрос: «Кто или что твой страх? Что такое страх по-твоему?»

С тех самых пор, как только представляется возможность, я задаю этот вопрос детям. Большим и маленьким.

Как правило, они отвечают именно Алане, каким-то чудом угадывая, из каких глубин опыта возник этот вопрос.

На этот раз я задаю его в шестом классе беляевской школы, где произошла трагедия на виду у всех. Погибли пять девочек-один-надцатиклассниц.

В Беляевке все друг друга знают. Погибшие оказались или дальними родственниками, или соседями, или просто знакомыми знакомых.

Так вот: Света, задавшая вопрос о страхе и воспоминании страха, начала свое сочинение так: «Между пережитием страха и воспоминанием страха разницы нет!» Поставлен жирный восклицательный знак, похожий на удлиненную каплю.

Психолог бы объяснил, что пережитый аффект, как любил говорить Алексей Леонтьев, прилипчив к ситуации. Вы вспоминаете ситуацию, восстанавливается эмоция, имеющая длинный шлейф. Как точно Света определяет процесс страха: пережитие. В фиксации длительности и сокрыт весь психологический смысл.

Они уже знают, что этот страх останется с ними: «Страх — это то, что ты пережил и потом через несколько лет вспомнил. Это воспоминание остается на всю жизнь». Рузана Есанян.

Они знают: страхи у всех разные. Одни боятся темноты, другие — собаки. Но тот страх, который они пережили, совсем другой.

Некоторые начинали свое сочинение такими словами: «Ведь среди погибших могли оказаться я, и близкие, и родные, и одноклассники».

…Когда-то бесланский школьник Джам балат нарисовал длинную цепь человеческой жизни, состоящую из звеньев: рождение, детство, школа, институт, семья, дети, внуки.

Между звеньями были резкие прерывы. Я спросила, в чем смысл этих прерывов. Одиннадцатилетний мальчик сказал: «Любое звено в любой момент может прерваться, и цепь исчезнет». Исчезнет человеческая жизнь.

Осознание, что жизнь может оборваться в любую минуту и какая-то случайность может тебя спасти или кинуть в омут, — вот где доминанта переживаний беляевских школьников. «Там, где сидели одиннадцатиклас-сницы, могла сидеть моя тетя. Просто ей не хватило места. Ее зовут Тамара. Я думаю, что у нее страх оттого, что она видела, как погибли девочки, и другой страх, что она могла сама упасть туда. Мой папа Батын вытаскивал троих человек». Валерия Трунова.

«В школе в момент обрушения мог быть кто-нибудь из нас. Моя мама ушла из школы за десять минут до обрушения. И с того момента у меня очень много страхов». Эльвира Суюнчалова.

Странный рисунок у Эльвиры. Весь лист заштрихован. Композиция трехфигурная.

Окно. Луна. Звезды. На подоконнике маленькая ваза. На ней изображено человеческое лицо. Ниже окна — стул. На нем сидит человек. Возраст плохо определяем. Это может быть и девочка, и немолодая женщина. Фигура плотно заштрихована. Напротив — кровать. Пустая.

Картину можно было бы назвать «Бессонницей», если бы не было в ней тревожного нерва. Может, это и есть то, что Света назвала пережитием страха.

«Если ты пережил страх один раз, он от тебя никогда не уйдет. В момент обрушения меня в школе не было, но там работала моя мама. Когда мне позвонили и сказали, что случилось, я сразу же позвонила маме, но ее телефон был недоступен. Именно тогда я пережила самый большой страх в своей жизни.

В школе в тот момент находилась моя родная сестра, которая хотела пойти именно туда, где обрушилось. Она хотела посмотреть расписание. Но хорошо, что она вспомнила, какой будет урок, и пошла в класс. Как только она поднялась на две или три ступеньки, все рухнуло». Галя Захарова.

А теперь о жизни других. О страхе за жизнь другого человека.

«В этот день мы выступали. Когда нам сказали, что школа обрушилась, мы с друзьями быстро побежали в школу. Там были две мои сестры, родная и двоюродная. Когда я узнала, что с ними все в порядке, я расплакалась и не могла остановиться». Таня Лубней.

Они поняли, почему их учительница Елена Ивановна, которая выводила их из класса, не сказала про обрушение: «Она спасала нас от паники». Денис Захаров.

Центральный момент в рассказах — это как один человек спасает другого. Рузанна рассказала о тете, которая сидела в библиотеке и дополнительно занималась с ученицей. Тетя услышала грохот, а потом прибежала библиотекарша с криком: «Давай быстрей уходи». «Но тетя сказала: у меня там осталась ученица. Она вернулась туда, где была ученица. Взяла ее за руку, и они побежали».

Они испытывали страх, когда обнаруживали, что нет близких: «Я побежала к выходу, но вдруг вспомнила, что не вижу своего брата. Вот тогда испугалась». М. Зубарева.

«Когда мы вышли и нас начали считать, был большой страх: вдруг недосчитаются». Света Кулигина.

Рома Рываев видел, как выносили девочку, покрытую цементной пылью. Это была его дальняя родственница Анечка Рываева. Ему и сейчас кажется, что она была живой. «После того, как вытащили тела, было много слез и криков. На следующий день покончила собой наша завуч. Эта трагедия стала самой сумасшедшей трагедией за всю историю Беляевки». Иван Красуля.

Почему он назвал трагедию сумасшедшей? Что же надо пережить ребенку, чтобы в голове засело именно это слово.

Они, дети Беляевки, научились понимать то, о чем вслух взрослые не говорят. Они знают, что стоит не только за слезами и криками, но и за молчанием взрослых.

«Моя мама и папа были там, вытаскивали пострадавших. Они люди очень чувствительные, и хоть папа как бы привык к смерти (папа работает реаниматологом. — Э. Г.), но они очень сильно переживали. День за днем они даже не разговаривали, потому что больно об этом даже думать. Я с болью вспоминаю, как это случилось, с болью в сердце. Счастья тебе, Алана!» Оля Форофонтова.

Вот это и есть детское сердце. В нем боль, а ты желаешь счастья тому, кто тоже пережил свои страхи.

…Максим Губайдулин предупредил меня сразу. «Я буду рисовать собаку». Собаку так собаку, — сказала я. Он хотел выйти из темы страха. Нарисовал собаку. Потом зачеркнул. Нарисовал школу с обрушенным центральным входом. «Понятно, что это мой страх?» — спросил.

История обрушения школы имеет свои последствия: «Я живу в двухэтажке и после случившегося я боюсь обрушения моего дома, потому что он тоже очень старый».

И Денис Япаров рисует свой дом как воплощение своего страха. В сущности, все мы живем в аварийном состоянии.

Не все детские рисунки мне понятны. Они завораживают тайным скрытым смыслом. Ну вот, например, что хотел сказать о своем страхе Арман Мухаметалин.

Весь лист заштрихован. В середине адская машина, напоминающая душ. Извергается вода. Много воды. В большом пространстве картины две маленькие человеческие фигурки, далеко стоящие друг от друга. Цвет отсутствует.

Ваня Красуля нарисовал шар. Одна сторона светлая с зелеными пятнами, похожими на деревья, другая — сплошь красного кровавого цвета. Вверху надпись: «Этот страх покончит со всеми. Мы этого не допустим». В нижнем левом углу мелкими буквами написано: «Это мой главный страх».

И становится ясно, что помимо чисто детских фобий: страх темноты, одиночества, злой собаки, есть главный страх. Почему он может покончить со всеми нами? Да потому, что он коснулся (мягко сказано!) базовых, витальных, сущностных сил человеческого существования. Ребенок ощутил это грозное дыхание через прикосновение к смерти другого и возможность своей собственной смерти.

Они уже знают, что такое случай и что такое судьба. Этими понятиями они оперируют естественно и свободно.

Но сквозь отчетливое осознание, что страх — это такое чувство, которое объяснить нельзя, потому что оно «необъяснимое и страшное», пробилась детская мысль о том, что каждый человек достоин счастья.

Оля Форофонтова расположила свою мысль лесенкой. Почти как стихи. А поверх этой мысли маленькие человечки в цементной пыли перед каким-то зданием. И среди них фигурки красного цвета. Поодаль возвышается черный столб, и по всему месту мечутся красные всполохи.

Каждый человек когда-нибудь встречает смерть, но каждый встречает ее по-разному. Каждый недостоин ни страданий, ни боли, ни чтобы их почувствовал. Каждый достоин счастья.

Вот такая мощная кода на фоне красных мечущихся всполохов и человечков в цементной пыли.

P.S.В 1992 году в разгар грузино-абхазской войны мы много беседовали с Шалвой Амонашвили, известным педагогом, о детях, которые были покалечены войной. О детях с сильной духовной и душевной травмой. Шалва сказал тогда, что опасность такого детства состоит в утрате беспечности. Того состояния, когда ребенок ощущает свою тотальную защищенность. Он говорил об опасности раннего взросления, когда груз недетских переживаний сгибает несозревшую душу. Я часто вспоминаю своего ученика Кирилла Войцеля, который утверждал, что основу тоталитарных режимов составляют маленькие взрослые и постаревшие дети. Я не знаю, какой у нас режим, но знаю, что взрослые ведут себя безответственно, как дети. Знаю и вижу постаревших детей, которые уже заглянули туда, куда и взрослому заглядывать страшно.

Они увидели это толстовское «ничто», после которого жизнь понимается совсем иначе. Суметь бы их понять, наших детей. И помочь, если сумеем.