Почему-то вспомнилось: в давний советский год мы с женой оказались в Ленинграде аккурат в день ленинского субботника. И наблюдали в троллейбусе, как некий мужичок, патриотически пошабашивший и успевший законно принять на грудь, требовал от девушки-пассажирки уступить ему, рабочему человеку, место, а когда та поднялась-таки, то, не удовлетворившись самой по себе микропобедой, принялся поучать с узнаваемой интонацией гегемона. В общепринятом демагогическом духе: «Вы, молодежь… Мы в ваши годы… Вот помрем, что вы без нас сможете?»

И вдруг — в точности как если бы автоматически щелкнул какой-то переключатель — тон мгновенно сменился на благодушный и поперла антисоветчина: «Хотя и так ни хрена не сможете». И — воспоминания о начале пролетарской своей биографии: «Я ведь почему в город перебрался? У нас в деревне, когда началась голодуха, только те и остались, кто до железной дороги не мог доползти…»

Эту удивительную способность «нашего» человека хотел зафиксировать гениальный Эрдман. По словам Надежды Яковлевны Мандельштам, он пересказывал ей «сюжет только что задуманной пьесы», увы, ненаписанной, которая «строилась на смене обычного и казенного языков. В какой момент служащий, отсидевший положенное число часов в учреждении, сменяет казенные слова, мысли и чувства на обычные, общечеловеческие?» И наоборот.

(Между прочим, поведав об этом, Н.Я. нежданно узнала тот же сюжет в «деревенском» рассказе Александра Яшина «Рычаги», не зря вызвавшем особую ярость официоза: там, кто позабыл, точно то же переключение — раз — и готово! — происходило на колхозном партийном собрании.)

Как возникает этот мгновенный рубеж двойного сознания? Вернее, как, долго ли возникал в исторической протяженности?

…Еще из мемуаристики. Эмма Герштейн запомнила нечто из того, что помнить не хочется. Как не кто-нибудь, а уже сам Осип Мандельштам однажды запаниковал: «Кто-то прислал мне новую итальянскую книгу об архитектуре. А ведь в Италии фашизм… По-настоящему я должен пойти в ГПУ и сообщить об этом. Что вы так на меня смотрите?»

Пуще того: «А разве вы не пошли бы в ГПУ, если бы, например, узнали о политическом заговоре против нашей страны?»

Ужасно! Не будь это Мандельштам («Власть отвратительна, как руки брадобрея…», «Мы живем, под собою не чуя страны…»), которого, к несчастью, успело коснуться безумие, разве не получилась бы схема превращения мирного обывателя в стукача? Который, услышав на коммунальной кухне неосторожное слово соседа, тотчас — ну хотя бы ради самосохранения — не накатал донос на Лубянку.

Ассоциация, от которой и захочешь, да не отвяжешься. Алексей Суворин, будущий одиозный издатель и журналист, в молодую пору склонный к либерализму, разговаривает с Достоевским.

«Представьте себе, — фантазирует тот, — что… около нас стоит человек, который… чего-то ждет и оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину». Представьте себе, что мы это слышим… Как бы мы с вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились к полиции, к городовому, чтобы он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

— Нет, не пошел бы…

— И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это — преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода…»

Заметим: фантазия не с ветру взялась. Незримо копила силы «Народная воля», готовя убийство царя, и как раз — совпадение? — в тот самый день, когда разговор состоялся, революционер-террорист Млодецкий стрелял в «бархатного диктатора» Лорис-Меликова. Собеседники о том знать еще не могли, но…

Закончим цитировать:

«Я перебрал все причины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые мне не позволили бы это сделать. Эти причины прямо ничтожные. Просто — боязнь прослыть доносчиком».

Итак, что — и кто из разновременных российских гениев — тут лучше? Да, как говорится, оба хуже.

Знаем, чем кончилось противостояние самодержавной власти и человека, стыдящегося показаться ее сторонником, — но что поделаешь, если именно государственная система все сделала для разобщения, когда не Желябов какой-нибудь, а «консерватор» Достоевский, сознавая ужас теракта, не решается переступить через трещину. Через провал. И, с другой стороны, во время, нам более близкое, по психологии практически наше, душевно заболевающий Мандельштам выражает намерение… Соответственно неадекватное? Если бы так. Нормальное для обычного советского человека, который из кожи лезет, дабы казаться советским.

В том-то и дело. Такое безумие становилось и стало нормой.

Уже на моей личной памяти собратья-писатели (не худшие в том числе), получив ненароком из-за границы бандероль или просто письмо, безотлагательно (ведь все равно кто-нибудь донесет) несли его к «оргсекретарю» Московского отделения ССП Ильину, генералу КГБ, — как оно было предписано. А ежели вам предстояло принять у себя иностранца, вы также были обязаны обратиться по тому же адресу, чтобы испросить разрешения, а потом доложить о содержании вашей беседы. Лояльность, естественно, в дальнейшем засчитывалась.

Правда, никто из моих знакомых этого отнюдь не делал, но уж никак не могу поручиться за всех.

Что руководило послушными? Страх? Да как сказать. Конечно, не без того — «как бы чего не вышло», но времена, слава богу, были уже не сталинскими, и скорее срабатывал все тот же переключатель. Автоматика. Встроенность в систему государственных запретов.

«Народ и партия едины» — то был далеко не только примелькавшийся лозунг, как бы мы над ним ни хихикали. И единство предполагалось не только с партией. Когда в 30-х годах Микоян провозгласил с партийно-чекистской трибуны, что каждый советский человек должен чувствовать себя сотрудником органов, он, конечно, выдавал желаемое за действительное. А все же цель была куда более достижима, чем мифический коммунизм. И во многом достигнутая — не только за счет миллионов сексотов, в том числе добровольных, но, главное, за счет людей, беспрекословно верящих, что если кого берут (вчера — «врага народа», сегодня — неугодившего олигарха, «шпиона» из клана ученых, зарвавшегося оппозиционера), то не без причины. «Нас же с вами не арестовывают».

История поработала на то, чтобы эволюция, говоря совершенно условно, от Достоевского к Мандельштаму (который, готов повторить, впадая в психическое расстройство, переставал быть собою, становился «как все», выражая советскую норму), далее свершалась стремительнее. По накатанной колее.

Переключатель, не обязательно буквально мгновенного действия, как случалось с нашим ли попутчиком из троллейбуса или с персонажами ненаписанной пьесы Эрдмана, стал приметой массового сознания, обнаружившего готовность вдруг полюбить одного президента, явившегося из политического небытия, и так же, «без комплексов», без ненужной информации, способной помешать автоматизму, приветствовать явление следующего. Но ведь то же и с сознанием интеллигентским, которому вроде положено автоматизму сопротивляться, — с ним, воспарившим было в ощущении внутренней свободы (прекрасные лица у Белого дома в августе 1991-го, очередь к гробу Окуджавы… Что бы еще вспомнить из подобного?), а ныне ушедшим в «прагматизм». Как вежливо именуем общественную апатию.

(Кстати, отдельный вопрос: хорошо ли это не то что для будущего страны, но для будущего самой власти — превращение граждан в подданных?)

«Не теряйте отчаяния!» — если не ошибаюсь, впервые сказал «впавшим в апатию друзьям» знаменитый искусствовед Николай Пунин, кого, впрочем, чаще поминают как мужа Ахматовой; и сама Анна Андреевна, говорят, повторяла это.

Не чересчур ли парадоксально? «Не теряйте оптимизма… веры… надежды…» — понятно. Но — «отчаяния»?!

Однако это и значит: не терять надежды — через отчаяние. Потому что если пропадет способность страстно отчаиваться, не в силах смириться с обманувшей надеждой, непременно наступит отупляющее равнодушие.