Венеция — собрание раритетов и древностей — рьяная приверженка неизменности. Не случайно хартия архитекторов мира о сохранении памятников именуется венецианской. Венеция — самый изменчивый из городов. Глядясь в водные зеркала отражений, беспрестанно преображается. Вот вдали два легендарных собора: Сан-Джорджио и Санта-Мария делла Салюто — сроднились — стена к стене. Стоит к ним приблизиться, и они расстаются, удаляются друг от друга. Меж ними буквально из ниоткуда «всплывает» большой канал. Даже кинофестиваль не отвлек венецианцев от жарких споров по поводу нового четвертого моста через Гранд-Канал. Испанский авангардист Сантьяго Калатрава сочинил стеклянный свод, соединивший Пьяцца ле Рома с вокзалом. Сквозь новейший мост, волшебным образом вознесшийся без опор, видны ветхие разноцветные здания.

Старейший в мире Ве¬не¬цианский кинофестиваль следует заветам города: приверженность традициям плюс авангардные изыскания. В программе показы фильмов Пазолини, Феллини, де Сика. Чествование Ольми. Выставка, посвященная столетию мадонны неореализма Анны Маньяни. И в то же время нынешний фестиваль — парад открытий: Марко Мюллер отобрал в программу 10 дебютов. Так что битва за «Малого льва» разгорается не шуточная.Свой фестиваль его директор Марко Мюллер (недавно продливший контракт на два года) создает как полотно современной киноживописи. В центре программы — фильм Такеши Китано «Ахиллес и черепаха», завершаюший трилогию («Такешиз», «Банзай, режиссер!»).Это портрет художника. А еще — портрет жены художника. Анти-ЖЗЛ. Здание фильма выстроено на легких опорах парадокса. Точнее, одной из известнейших апорий Зенона про быстроногого Ахиллеса, никогда не догоняющего черепаху… Герой фильма Машису (конечно же сам Китано) всю жизнь пытается догнать ускользающий шедевр, который вот-вот создастся, но уползает от него с неизменной скоростью черепахи. Следом за Зеноном Китано бродит по грани прекрасного невозможного и безумства. Используя в фильме собственные картины, Китано исследует химический состав таланта. Размышляет о мнимости и истиности гениальности. О признании как критерии таланта. Машису с детства страдает неизлечимой болезнью — страстью к искусству. Эта зависимость сродни наркотической. На плаху служения живописи он кладет собственную жизнь, жизнь близких.«Ахиллес и черепаха» — одновременно вполне традиционное кино и концептуальная кинокомпозиция. Автор прослаивает фильм инсталляциями, перформансами. Их безостановочно устраивает Машису, чтобы поразить галерейшика своим талантом. Вначале это подражательства Миро, Кандинскому, Клее. Потом Машису ввинчивается в спираль концепта, пытаясь создать нечто невиданное. С помощью велосипеда разбивает ведра с краской о стену. Группа поддержки аплодирует, пока один из участников проекта не повторяет опыт на машине. Машина с краской врезается в стену, разбрызгивая живописные пятна. «Ура!» — вопит измазанная краской группа идиотических энтузиастов. А из дверцы машины вываливается окровавленный труп водителя.Ночью с женой Сашико они расписывают авангардными граффити стены. Их арестовывают, а в качестве наказания заставляют закрашивать картины белой краской. Жена топит Машису в ванной, чтобы на последнем издыхании художник нарисовал шедевр. Когда утопленника увозят в реанимацию, а Сашико арестовывают как убийцу, кисть победно торчит из руки умирающего. Даже из лица мертвой дочери Машису пытается создать композицию. В конце концов он делает инсталляцию из самого себя: в подожженном сарае рисует подсолнух…

Сумасшедший. Посме¬шище. Фанат и жертва. Неистовая бездарь. А может, и вправду гений. Только про это никто не знает. Ведь признание и талант не обязаны идти рука об руку. Порой кич, абсурд, вульгарные и наивные опусы со временем превращаются в эталоны искусства. Тем более что в галерее дилера, которого мечтает восхитить Машису, уже есть одна его картина, правда, нарисованная в детстве…Зато для Хаяо Миядзаки — японского классика анимации — вопрос гонки за концептуальным неактуален. Современный гений рисует свое кино вручную, и кажется, ни возраст, ни атака цифровых медиа над ним не властны. «Поньо на скале у моря», уже обошедшая в Японии по сборам все кинохиты, вынуждает побледнеть и многие конкурсные игровые работы. Это вольная вариация на тему андерсеновской «Русалочки». Восхитительная любовная история пятилетнего мальчика Сосуке и золотой рыбки Поньо. Праздничный, исполненный юмора и нежности мир, рукотворно воссозданный талантливыми живописцами. Невероятная пластика, в которой спаяны достоверность и фантастика. Чего только стоит пробег по волнам жизнерадостной девочки-рыбки. Или эпизод, в котором сестренки Поньо отвлекают от погони огромные черные волны… щекоча им «пятки». Главное достоинство этого кино — невероятная свобода. Похоже, Хаяо Миядзаки, нарушая доказанную математиками зеноновскую апорию, догонит черепаху.На площади Санта Ма¬рия Формоза — один из сотен венецианских соборов, сооруженный в честь победы над турками. Над дверью, ведущей в колокольню, барельеф: урод с перекошенной улыбкой-гримасой. От этого античного уродства не может оторваться Борис Юхананов, приверженец параллельного кино, авангардного искусства. Разговариваем с ним об инсталляции страха, как выясняется, вовсе не бессмысленной. В давние века колокольня выполняла функции радио и телефона. Разная высота колокольного звона вещала о знаменательных событиях: праздниках, вражеском нападении, собрании народа. Но по ночам маловозрастные шалуны пробирались на колокольню — и давай трезвонить. Подобные «страшилки», озаренные живым огнем фонарей, превращались в жутких монстров и отваживали хулиганов. Этот крупный план страха замер в стоп-кадре на века. Юхананов не выдерживает, встает рядом с этим Квазимодо, строит отвратительную рожу, издавая крик ужаса. Венецианцы аплодируют, перформанс понравился.Страх стал чуть ли не главной темой конкурса. Бар¬бет Шредер в своем претенциозном хорроре «Инжу, зверь во тьме» длинно рассказывает о сочинителях детективов и триллеров. Эти сеятели страха давно вычислили: люди любят бояться…безопасно. Окунаешься в пучину ужаса, а с последней перевернутой страницей (титром «Конец» на экране) выныриваешь сухим из темных вод. В еще одном весьма слабом фильме «Счастливый день» Ферзана Оспетека героиня живет под смертельным страхом встречи с бывшим мужем-шизофреником. Муж придет и убьет в квартире себя и детей, пока жена ест мороженое. После показа журналисты громко свистели. В фильме итальянского классика Пупи Авати «Папа Джованны» — психологическая зарисовка тихой итальянской семьи. Дочь школьного учителя, некрасивая прыщавая старшеклассница, убивает лучшую подругу. Поверить в это родителям невыносимо и страшно. Но следить за их муками более полутора часов скучно, несмотря на великолепную актерскую работу Сильвио Орландо.Режиссер Ави Мограби размышляет о палестино-израильском конфликте, связывая в единое целое несоединимое. Документальную съемку и музыкальные номера — пение под оркестр. Мораби — яркий представитель новой волны израильской режиссуры, поднявшийся на фоне неприятия второй ливанской войны. Молодые ребята рассказывают о карательной операции. После убийства шести израильтян им было приказано уничтожить хотя бы пару ливанцев. На лице мальчика, признающегося в убийстве пожилого полицейского ливанца — компьютерная маска. Он боится мщения. Будет бояться всегда. Он никак не может понять: чувствует он себя убийцей или героем? Отец мальчика поет зонги в духе Брехта, прямо на камеру (это сам Мограби): «Жена спрашивает, как можешь ты снимать нашего сына в нашей комнате? Разве ты не боишься?». Мограби не может ответить на этот вопрос. Он только чувствует: об этих спрятанных вглубь боли и страхе надо разговаривать.А Минору Кавасаки подобрался к страху с тыла и снес ему голову смехом вместе со своим отвязным персонажем, знаменитым в Японии монстром Гирайрой. В фильме «Монстр Гирайра атакует саммит «Большой восьмерки». Начальники самых главных, самых важных стран никак не могут найти управу на космическое чудовище Гирайру, разрастающееся на глазах. У каждого из начальников свое средство борьбы: у Меркель — газовая камера, у американского президента — крылатые ракеты, у нашего — проверенное средство полоний.По Аристотелю, страх — ожидание зла. Однако искусство — всегда аргумент против очевидного. Даже самые на лицо ужасные триллеры, живописные полотна и барельефы — добрые внутри, если принадлежат искусству.