Перевод Татьяны Гиндилис и Василия Арканова

Началось, как обычно: на этот раз в туалете гостиницы «Лассимо». Поправляя у зеркала желтые тени на веках, Саша заметила сумочку, стоявшую на полу возле раковины, — очевидно, той женщины, чье присутствие за сейфоподобной дверью кабинки выдавало доносившееся оттуда журчание. В глубине сумочки (сразу и не заметишь) лежал бледно-зеленый кожаный кошелек. Постфактум Саша с легкостью убедила себя, что эта святая наивность писавшей женщины ее и спровоцировала: «В этом городе зазеваешься — и волосы с головы украдут, а тут целая сумочка без присмотра, что она себе думает?». Саша решила проучить незнакомку. Хотя за желанием проучить скрывалось другое, куда более острое: этот пухленький, нежный кошелечек так и просился в руки. Глупо же было его оставлять; захотелось воспользоваться случаем, принять вызов, броситься, как в омут с головой, пренебречь правилами, забыть про осторожность, рискнуть («Я уже понял», — сказал Коз, ее психотерапевт), короче — вытащить из сумки эту хреновину.

— В смысле, украсть.

Он пытался заставить ее произнести это слово — в случае с кошельком его было труднее избежать, чем со многими другими вещами, которые она натаскала за последний год, с тех пор как ее «состояние» (термин Коза) усугубилось. Среди них были пять связок ключей, четырнадцать пар солнцезащитных очков, полосатый детский шарфик, бинокль, сырная терка, складной нож, двадцать восемь кусков мыла, восемьдесят авторучек (от дешевых шариковых, которыми она подписывала счета, когда расплачивалась банковской картой, до темно-лиловой Visconti, стоившей (как следовало из Интернета) двести шестьдесят долларов (эту ручку она стянула у бывшего адвоката своего начальника во время деловой встречи). Саша никогда ничего не брала в магазинах — холодные обезличенные товары ее не прельщали. Только у людей.

— О’кей, — сказала она. — Украсть.

Саша и Коз называли это ее желание «личным вызовом»; иными словами, беря кошелек, Саша проверяла себя на твердость, самоутверждалась. Необходимо было поменять местами ее внутренние установки: «вызов» должен состоять не в том, чтобы взять кошелек, а в том, чтобы до него не дотрагиваться. В этом и заключалось лечение, хотя слово «лечение» Коз никогда не произносил. Он одевался в яркие свитера и разрешал обращаться к нему по имени, но во всем остальном оставался врачом старой школы, настолько закрытым для пациентов, что Саша толком не знала, был ли он натуралом или геем, автором знаменитых книг или (как ей изредка казалось) одним из тех неуловимых мошенников, что выдают себя за хирургов, и трепанируя череп, забывают скальпель в башке больного. Конечно, она легко могла выяснить все это в Гугле, но Коз считал, что недосказанность идет на пользу их встречам, и Саша не торопилась.

Синяя кожаная кушетка, на которой она лежала в его офисе, казалась ей слишком мягкой. Коз объяснил, что предпочитает кушетку креслу, поскольку это избавляет его от необходимости зрительного контакта с пациентом. «Вы не любите зрительный контакт?» — уточнила Саша. Ей было странно слышать такое от психотерапевта.

— Я от него устаю, — сказал он. — А так мы оба можем смотреть куда нам вздумается.

— И куда вам вздумывается?

Он улыбнулся.

— У меня не так много вариантов.

— Ну, обычно? Когда пациент на кушетке?

— По сторонам. В потолок. В никуда.

— А не засыпаете?

— Нет.

Саша обычно смотрела в окно, выходившее на улицу, и сегодня за ним шел дождь. Она приметила кошелек, похожий на переспелый персик. Выдернула его из сумочки и сунула в свою косметичку, вжикнув молнией еще до того, как журчание в кабинке стихло. Толчком распахнула дверь туалета и проплыла через фойе обратно к бару. Ограбленную незнакомку так и не увидела.

До кошелька вечер не сулил Саше ничего хорошего. Очередное свидание не задалось: парень прятался за своими длинными черными космами, то и дело косясь в телик с плоским экраном, точно игра с участием «Джетс»¹ занимала его больше, чем Сашина пустопорожняя болтовня про Бенни Салазара, ее бывшего босса, владельца студии звукозаписи, который (Саша это сама видела) добавлял в кофе золотую стружку (свято веря, что она улучшает потенцию) и пшикал пестициды под мышки.

После кошелька диспозиция изменилась: забрезжило целое море возможностей. Возвращаясь из туалета с добычей, Саша чувствовала, как ее разглядывают официанты. Она села, отпила из бокала арбузный мартини и в упор посмотрела на Алекса. На ее губах играла улыбка «ни да/ни нет»: отсутствующая, но не без кокетства, насмешливая и проницательная, — улыбка, озарявшая Сашино лицо лишь в моменты исключительной удачи.

— Привет, — сказала она.

Перед улыбкой «ни да/ни нет» никто не мог устоять.

— Чего такая счастливая? — спросил Алекс.

— Я всегда счастливая, — сказала Саша. — Просто иногда забываю.

Пока она ходила в туалет, Алекс успел расплатиться — значит, наверняка собирался линять. Теперь же он к ней присматривался.

— Может, еще куда-нибудь сходим?

Они встали. Алекс был в черных вельветовых брюках и белой рубашке. Работал помощником юриста. По их электронной переписке он показался ей необычным, чуть ли не озорным, но в реальности выглядел одновременно озабоченным и скучающим. Было видно, что тело у него крепкое, и не потому, что накачано, а потому, что совсем еще юное и не успело растерять форму от занятий спортом в старших классах школы и в институте. С Сашей в ее тридцать пять это уже произошло. Хотя никто (даже Коз) не знал, сколько ей лет на самом деле. Давали максимум тридцать один, но чаще двадцать с хвостиком. Она каждый день ходила в спортзал и старалась поменьше бывать на солнце. На страничках ее личных данных в Интернете всюду значилось «28».

Выходя следом за Алексом из бара, Саша не смогла удержаться, чтобы не расстегнуть косметичку и хотя бы на миг не дотронуться до пухленького зеленого кошелька. От прикосновения радостно сжалось сердце.

— Ты знаешь, как кража действует на твое настроение, — сказал Коз. — Даже напоминаешь себе о ней для поднятия тонуса. А каково потерпевшему, ты когда-нибудь думаешь?

Саша чуть откинула голову, чтобы взглянуть на Коза. Она делала это всякий раз, когда хотела напомнить, что перед ним не полная идиотка: знает правильный ответ на этот вопрос. Они с Козом соавторы, сочиняют сюжет рассказа, конец которого предопределен: полное выздоровление. Она перестанет воровать и вернется к тому, что когда-то казалось важным: музыке и друзьям, которыми обросла, переехав в Нью-Йорк. Будет снова ставить перед собой цели, записывать их на обрывках газет и приклеивать скотчем к стенке, как делала в своих первых нью-йоркских квартирах.

Найти ансамбль, стать его менеджером
Лучше разбираться в новостях
Заняться японским
Научиться играть на арфе

— Я про других не думаю, — сказала Саша.

— Но не потому, что не можешь поставить себя на их место, — сказал Коз. — Мы знаем, что можешь — как в случае с сантехником.

Саша вздохнула. Про сантехника она рассказала почти месяц назад, и с тех пор Коз находил повод напомнить о нем чуть ли не на каждом сеансе. Сантехник был пожилым; его прислал хозяин Сашиной квартиры — соседи снизу жаловались на протечку. Седой, всклокоченный, он тут же бухнулся на пол и полез под ванну, точно зверь в знакомую нору. Пальцы, шарившие в поисках болтов за ванной, были похожи на сигарные окурки, майка задралась, оголив мягкую белую спину. Саша отвернулась, охваченная внезапным сочувствием к этому униженному старику, хотела забыть о нем, поскорее уйти на работу, но тут сантехник спросил, как часто и как подолгу она принимает душ. «Я вообще им не пользуюсь, — раздраженно сказала Саша. — Моюсь в спортзале». Он кивнул, игнорируя резкость тона, к которой, скорее всего, привык. У Саши защипало в носу; она зажмурилась и сдавила пальцами ноздри.

Открыв глаза, она увидела на полу, прямо у себя под ногами, пояс с инструментами сантехника. В нем была прелестнейшая отвертка: оранжевая прозрачная рукоятка блестела, как леденец, над протертой кожаной петличкой, гладкий серебристый стержень искрился. От страстного желания завладеть этим предметом у нее перехватило дыхание; пусть всего на минуту, но Саша должна его подержать. Она присела и бесшумно вытянула отвертку из пояса с инструментами. Сантехник и бровью не повел; во всем остальном она была неумехой — не руки, а крюки, но в момент воровства «крюки» становились руками мастера, точно лишь под это и были заточены (ей так часто казалось в первый головокружительный миг после кражи). Взяв отвертку, Саша почувствовала мгновенное облегчение: старик с мягкой спиной, возившийся под ее ванной, перестал вызывать сочувствие. Больше того, ее охватило блаженное безразличие: сама мысль, что кому-то можно сострадать, казалась дикой.

— Ну, а после его ухода? — спросил Коз, когда Саша все это ему рассказала. — Как стала выглядеть эта отвертка?

Саша не сразу смогла ответить.

— В самом деле? Ничего особенного?

— Отвертка как отвертка.

Саша услышала, как Коз наклонился в кресле, и в комнате что-то неуловимо изменилось: отвертка, лежавшая вместе с остальными крадеными вещами на столике (недавно к нему пришлось придвинуть другой), отвертка, к которой она начисто потеряла интерес, теперь словно повисла в воздухе. Эдакий символ.

— И каково это, — тихо спросил Коз, — украсть вещь у человека, которому сострадаешь?

Каково? Каково? Конечно, можно ответить и правильно. Но иногда Саше так хотелось солгать, просто чтобы досадить Козу.

— Хреново, — сказала она. — Понятно? Хреново. Я вам за лечение такие деньги плачу, разорюсь скоро — ясно же, что не от хорошей жизни.

Коз неоднократно пробовал найти связь между сантехником и Сашиным отцом, который бросил семью, когда ей было шесть. Но этой темы Саша избегала. «Я его не помню, — говорила она, — мне нечего сказать». Так было лучше и для Коза, и для нее: ведь они пишут рассказ об искуплении, о новых стартах и новых возможностях. А все, связанное с отцом, — источник бесконечной печали.

Саша и Алекс пересекли фойе гостиницы «Лассимо». Саша несла сумочку на плече, придерживая ее рукой, теплый комок кошелька тыкался под мышку. Когда они поравнялись с охапкой корявых, усыпанных бутонами веток возле больших стеклянных дверей, ведущих на улицу, им наперерез бросилась женщина.

— Постойте, — сказала она. — Вы не видели… Что же мне делать…

Сашу обуял ужас. Так вот у кого она украла кошелек! Саша поняла это сразу, несмотря на то, что женщина оказалась совсем не похожа на безалаберную шатенку, какой, по ее представлению, следовало быть хозяйке кошелька. У этой — пронзительные карие глаза и плоские остроносые туфли, преувеличенно цокающие по мраморному полу. И копна каштановых волос густо сдобрена сединой.

Саша взяла Алекса под руку и потянула к дверям. От прикосновения пульс его участился (она это почувствовала), но сам он по-прежнему не спешил.

— Чего не видели? — спросил он.

— У меня кошелек украли. Там удостоверение, а мне утром на самолет. Катастрофа…

Она смотрела на них умоляюще, открыто прося о помощи (от чего ньюйоркцы быстро отучаются). У Саши внутри все сжалось. Ей и в голову не приходило, что женщина может оказаться приезжей.

— Вы сообщили в полицию? — спросил Алекс.

— Портье сказал, что позвонит. Но мне все кажется: может, я его выронила?

Она стала сокрушенно оглядываться. Сашу немного отпустило. Похоже, мадам из числа тех, кто вечно чувствует себя виноватым; даже сейчас, следуя за Алексом к конторке портье, она каждым своим движением молила о прощении. Саша от них отстала.

— Ею кто-нибудь занимается? — донесся до нее вопрос Алекса.

Портье был молодой, с прической из серии «взрыв на макаронной фабрике».

— Мы звонили в полицию, — сказал он с вызовом.

Алекс повернулся к женщине.

— Где это случилось?

— В туалете. Я думаю.

— Там кто-нибудь еще был?

— Никого.

— Совсем?

— Возможно, кто-то и был, но я не видела.

Алекс обернулся к Саше.

— Ты же только что оттуда, — сказал он. — Никого не видела?

— Нет, — с трудом выдавила она.

У нее в сумочке лежал зенакс² , но сумочку не открыть. Вдруг даже сквозь застегнутую молнию оттуда выпадет кошелек — и тогда все, финита: арест, позор, бедность, смерть.

Алекс повернулся к портье.

— Почему эти вопросы задаю я, а не вы? — сказал он. — В вашей гостинице произошло ограбление. Позвоните в службу безопасности, что ли…

Слова «ограбление» и «служба безопасности» нарушили привычный заторможенный ритм, в котором существуют чуть ли не все нью-йоркские гостиницы. По фойе прокатилась волна интереса.

— Я уже звонил, — сказал портье, вскидывая подбородок. — Могу еще раз.

Появились два охранника, прямо как из телевизора: груды мускулов и подчеркнутая любезность (странным образом всегда сочетающаяся с готовностью в любую минуту раскроить череп). Они отправились обследовать бар. Саша корила себя, что не оставила кошелек там, будто и в самом деле хотела это сделать, а потом передумала.

— Пойду посмотрю в туалете, — сказала она Алексу и медленно (хотя какими усилиями далась ей эта медлительность!) пошла мимо лифтов. В туалете никого не было. Саша открыла сумочку, достала из косметички кошелек и зенакс и первым делом разжевала таблетку (чтобы быстрее сработала). Морщась от едкого вкуса, огляделась, соображая, где лучше оставить кошелек. В кабинке? Под раковиной? Сознание того, что она на это решилась, парализовало волю. Главное, теперь не наделать ошибок, выйти сухой из воды. Если получится, если и на этот раз пронесет, она дала себе слово завязать с воровством.

В этот момент дверь открылась, и вошла хозяйка кошелька. Они увидели друг друга в зеркале: два прищуренных, мятущихся взгляда. Повисла неловкая пауза, и Саше почудилось, что она в западне: женщина все знала, знала с первой минуты. Саша протянула ей кошелек. И поняла по потрясенному взгляду, что поторопилась.

— Простите, — быстро сказала Саша. — Это у меня болезнь.

Женщина открыла кошелек. Саша не столько увидела, сколько физически ощутила чужое облегчение: по телу разлилась теплая волна, точно они с женщиной были слиты.

— Все там, честное слово, — сказала

она. — Я его даже не открывала. Это болезнь, я лечусь. Только… Умоляю вас, никому не говорите. Я вишу на волоске.

Женщина оторвала взгляд от кошелька — ее карие глаза остановились на Сашином лице. Что она видит? Саше захотелось оглянуться и посмотреть на себя в зеркало, словно там ей могло, наконец, открыться нечто сокровенное. Но она не оглянулась. Дала женщине возможность себя рассмотреть. С удивлением отметила, что они скорее всего ровесницы. Возможно, дома ее ждут дети.

— Хорошо, — сказала женщина и перевела взгляд в пол. — Это останется между нами.

— Спасибо, — сказала Саша. — Спасибо, спасибо.

Словно камень свалился с плеч, и одновременно она почувствовала волшебное действие зенакса. От легкого головокружения привалилась к стене. Женщине явно не терпелось поскорее уйти. А у Саши было только одно желание: сползти на пол.

Раздался стук в дверь, мужской голос спросил: «Как успехи?».

Саша и Алекс вышли из гостиницы и оказались посреди безлюдной ветреной Трайбеки³. Спутник Саше надоел. За какие-то двадцать минут они перевалили стадию «сблизились-благодаря-непредвиденной-ситуации» к более прозаическому «знаем-друг-друга-как-облупленные». Алекс был в трикотажной кепке, низко надвинутой на лоб. Под козырьком — длинные черные ресницы.

— Странно все-таки, — сказал он наконец.

— Да, — сказала Саша. И потом, после паузы: — В смысле, что он нашелся?

— Все вместе. И это тоже.

Он повернулся и посмотрел на нее.

— Завалился, что ли, куда-нибудь?

— На полу лежал. В углу. За кадкой с пальмой.

Стоило ей соврать, как на убаюканном зенаксом лбу высыпали искринки пота. «Вообще-то, не было там никакой кадки», — чуть не вырвалось у нее.

— Может, она все это нарочно? — сказал Алекс. — Типа, внимание привлечь.

— По виду не скажешь.

— По виду ничего никогда не скажешь. Я это в Нью-Йорке окончательно понял: хрен тут кого разберешь. Не янки, а двуликие Янусы. А у некоторых и вовсе по десять лиц.

— Она не из Нью-Йорка, — сказала Саша, раздражаясь из-за его невнимательности и одновременно радуясь ей. — Помнишь? У нее самолет утром.

— Точно, — сказал Алекс.

Помолчали. Потом он вскинул голову и уставился на Сашу, стоявшую на плохо освещенном тротуаре.

— Но ты знаешь, о чем я? Про Янусов?

— Знаю, — сказала она. — По-моему, к этому можно привыкнуть.

— Проще куда-нибудь переехать.

Саша не поняла.

— Некуда отсюда переезжать, — сказала она.

Алекс опешил от такого ответа. Потом ухмыльнулся. Она тоже одарила его улыбкой. Не совсем такой, как в ресторане — «ни да/ни нет», но похожей.

— Скажешь тоже, — буркнул Алекс.

Они поймали такси, потом вскарабкались на Сашин четвертый этаж без лифта в Нижнем Ист-сайде⁴. Она жила там шестой год. В квартире пахло ароматическими свечами; был диван, укрытый вельветовым покрывалом и горой подушек; старый, но отлично работающий цветной телик и батарея сувениров на подоконнике: белая раковина, пара красных игральных костей, крошечная жестяная баночка с тигровой мазью из Сингапура (давно высохшая и резиновая на ощупь), бонсай в горшочке (она его прилежно поливала).

— Обалдеть, — сказал Алекс. — Ванна на кухне! Я только слыхал про такое… Вернее, читал, но не думал, чтобы где-нибудь сохранилось. Душ к ней потом приделали, да? Раньше была одна ванна?

— Ну, типа, — сказала Саша. — Я ею почти не пользуюсь. В спортзале моюсь.

Поперек ванны лежала деревянная доска. На ней стояла стопка тарелок. Алекс провел ладонью по краю ванны и рассмотрел ее ножки (в форме звериных лап). Саша достала из кухонного шкафчика бутылку граппы и разлила по рюмкам.

— Клевое место, — сказал Алекс. — Прямо кусок истории. Ясно же, что где-то такой Нью-Йорк еще сохранился, но как найти?

Саша присела на край ванны рядом с ним и отпила граппы. Никак не могла вспомнить, какой был указан возраст на страничке его личных данных в Интернете. Вроде бы двадцать восемь, но выглядел он моложе, причем значительно. Она попробовала взглянуть на происходящее его глазами, и вечер стал сразу похож на ослепительную вспышку, которой суждено мгновенно погаснуть и забыться в водовороте приключений, гарантированных каждому, кто впервые попадает в Нью-Йорк. Саша даже внутренне содрогнулась при мысли, что через пару лет превратится для Алекса в смутное воспоминание: «Где была эта квартира с ванной? Как звали ту девушку?».

Он пошел знакомиться с остальной обстановкой. С одной стороны от кухни была Сашина спальня. С другой (окнами на улицу) — гостиная-рабочий кабинет-офис. Там стояли два обитых кресла и стол, за которым она занималась делами, не связанными с основной работой: искала спонсоров для музыкальных групп, казавшихся ей перспективными, писала краткие обзоры в журналы «Вайб» и «Спин»⁵ (правда, все реже в последнее время). Странным образом квартира, которая шесть лет назад казалась временным пристанищем на пути к куда более светлым горизонтам, постепенно опутывала ее по рукам и ногам, обрастала вещами, затягивала в себя, пока однажды Саша не поняла, что увязла и никуда переезжать не желает — ей и тут хорошо.

Алекс склонился над Сашиной коллекцией на подоконниках. Он еще не успел заметить столики, на которых лежали краденые вещи: ручки, бинокли, ключи, детский шарфик (который она не то чтобы украла, а просто подобрала и не вернула: мать тянула дочь за руку из кофейни «Старбакс» и не заметила, как шарф соскользнул у девочки с плеч). К тому времени Коз уже научил Сашу выделять из потока мыслей внутренние мотивы поступка: зима почти на исходе; дети быстро растут; шарфы часто теряются; глупо же бежать за ними по улице; что о ней подумают; я ведь могла и не заметить, вот и не заметила, замечаю только сейчас. Ой, шарфик! Ярко-желтый в розовую полоску, кто ж тебя обронил? Ну, так уж и быть, подниму, а там разберемся… Дома она простирнула его в тазу и аккуратно сложила. Он был ей особенно дорог.

— Что это? — спросил Алекс.

Заметил-таки столы и пытался понять, что на них навалено. Весь этот ворох казался ему, наверное, сооружением бобра: кучей случайных предметов, явно собранных с какой-то целью. Для Саши же в них воплотились все ее замешательства, и страхи быть пойманной, и мелкие радости, и неудержимые восторги. Вся ее жизнь уместилась в этих предметах. Лежала перед ним как на ладони. Вот и отвертка с краю. Саша подошла к Алексу, завороженная этой мыслью.

— И что ты почувствовала, стоя рядом с Алексом перед всеми этими украденными вещами? — спросил Коз.

Саша повернулась лицом к синей спинке дивана: поняла, что краснеет, а терпеть этого не могла. Не объяснять же сейчас Козу все, что она тогда почувствовала: гордость за каждый предмет, нежность, лишь усиленную стыдом от того, что все они ворованные. Ради них она шла на риск — и вот результат: ее голая, извращенная суть. Вид Алекса, переводившего взгляд с предмета на предмет, подействовал на Сашу возбуждающе. Она прильнула к его спине, обняла, и он повернулся — с удивлением, но охотно. Она впилась ему в губы, расстегнула ширинку, потом скинула свои сапоги. Алекс начал подталкивать ее к соседней комнате, где стоял диван, но Саша сползла на колени рядом со столиками и потянула его вниз — персидский ковер колол спину, свет, падавший с улицы через окно, освещал его жадное, еще не верящее удаче лицо, его голые белые бедра.

Потом они долго лежали на ковре; начали чадить свечи. Саша увидела изломанную тень бонсая, дрожавшую на оконном стекле возле ее головы. Возбуждение улетучилось, сменившись жуткой тоской, ощущением беспощадной пустоты, точно в ней продолбили отверстие. Она с трудом поднялась, мечтая лишь о том, чтобы Алекс поскорее ушел. Он так и не снял рубашку.

— Знаешь, чего мне хочется? — спросил он, вставая. — Принять ванну.

— Ну и давай, — без всякого энтузиазма сказала Саша. — Там все работает. Только что проверяли.

Она натянула джинсы и плюхнулась в кресло. Алекс подошел к ванне и снял лежавшую на ней доску. Пустил воду. Саша всегда поражалась ее бешеному напору.

Черные брюки Алекса валялись на полу у самого кресла. Замша на одном из задних карманов вытерлась по форме его бумажника. Видимо, он часто носил эти брюки, и бумажник всегда лежал там. Саша выглянула на кухню. Над ванной поднимался пар, Алекс болтал в ней рукой, проверяя воду. Потом пришлепал в комнату и склонился над ворохом краденых вещей, словно выискивая что-то. Саша смотрела на него, надеясь, что вновь испытает возбуждение, но нет.

— Можно я отсюда насыплю?

Он выудил коробочку с набором солей для ванной, которую Саша стащила у своей лучшей подруги Лиззи года два назад (тогда они еще разговаривали). Коробочка так и валялась нетронутая в общей куче (Саша даже не сняла с нее оберточную бумагу в горошек). Алексу пришлось разгрести другие предметы, чтобы ее достать. Странно, что вообще заметил.

Саша не сразу ответила. Они с Козом долго искали объяснение тому, почему она держит краденые вещи отдельно. И нашли: употребить их — значило признать, что ею двигали жадность и корыстный интерес; а так оставалась иллюзия, будто когда-нибудь она вернет их владельцам. Кроме того, собранные вместе, предметы не утрачивали своей волшебной власти над ней.

— Попробуй, — сказала она, — насыпь.

Саша сознавала, что в сюжете рассказа, который они сочиняют с Козом, грядет очередной поворот. Непонятно только, куда он ведет — к счастливому финалу или опять в сторону.

Алекс провел рукой по ее волосам.

— Ты любишь погорячее? — спросил он. — Или средне?

— Погорячее, — сказала она. — Почти кипяток.

— Я тоже.

Он вернулся к ванне, повертел краны и всыпал в воду несколько разных солей. Комната наполнилась густым травяным ароматом, сразу воскресившим в памяти Лиззину ванную (Саша не раз принимала там душ в ту пору, когда они с Лиззи совершали пробежки в Центральном парке).

— Где у тебя полотенца? — спросил Алекс.

Полотенца были в уборной, в плетеной корзине. Алекс зашел туда и прикрыл дверь. Саша услышала, как он начал писать. Встав на колени, она выудила бумажник из заднего кармана его брюк; сердце бешено колотилось. Самый обычный бумажник, черный, по краям вытерся до белизны. Она быстро просмотрела содержимое: банковская карточка, рабочее удостоверение, пропуск в спортзал. В боковом кармашке выцветший снимок: двое мальчишек и девчонка с пластинами на зубах на пляже, все трое щурятся в объектив. И еще один: спортивная команда в желтой форме — лица такие крошечные, что не разберешь, есть ли среди них Алекс. Из того же кармашка ей на колени выпал сложенный вчетверо листок школьной тетради. На вид совсем древний, истрепанный, бледно-голубая разлиновка почти не видна. Саша развернула его и прочла: «Я В ТЕБЯ ВЕРЮ» — выведенное плохо оточенным карандашом. Она застыла, тупо глядя на эти слова, точно не сразу смогла постичь их смысл. А постигнув, испытала жгучую неловкость за Алекса, хранившего этот полуистлевший реликт в своем рассыпающемся бумажнике, и еще большую неловкость за то, что его обнаружила. В уборной спустили воду — сигнал к тому, что следует торопиться. Поспешно, на автомате, Саша захлопнула бумажник — листок остался в руке. «Я ненадолго, только чуть-чуть подержу, — уговаривала она себя, запихивая бумажник на место, — а потом верну. Он, небось, даже и не заметит. Еще и обрадуется, что этого никто другой не нашел. Я скажу: «Гляди, что на ковре валялось. Не твое?». А он: «Мое? В первый раз вижу. Небось, сама же и потеряла, Саша». А может, правда? Мало ли: кто-нибудь когда-нибудь дал, а я забыла?

— И как? Вернула? — спросил Коз.

— Не успела. Он вошел в комнату.

— А потом? После ванны? Или в следующий раз?

— После ванны он надел брюки и ушел. Больше мы не общались.

Повисла пауза. Саша знала, что Коз ждет от нее какого-то заключения. Ей страшно хотелось ему угодить, сказать что-нибудь, типа: теперь все изменилось — я словно заново родилась. Или: я позвонила Лиззи, и мы помирились. Или: я снова беру уроки игры на арфе. Или хотя бы: я меняюсь, меняюсь, меняюсь. Я стала другой! Искупление, преображение — как же она об этом мечтала! Ежедневно, ежеминутно. Как каждый из нас.

— Только, пожалуйста, — попросила она Коза, — не спрашивайте про мои ощущения.

— Хорошо, — тихо сказал он.

Так они и сидели, побив все рекорды молчания. Саша смотрела в проем окна, забрызганного дождем, — смутное пятно света в сгущающемся сумраке. Она из последних сил цеплялась за окружающие предметы: за кушетку, за вид на окно и стены, за неясный уличный шум, проступающий сквозь тишину кабинета, и за каждую минуту молчания — эту, и следующую, и еще одну…

1Профессиональный футбольный клуб «Нью-Йорк Джетс» (футбол, естественно, американский).

2Транквилизатор
³Район Нью-Йорка, прилегающий к Гринвич-Виллидж.

4Район на востоке Манхэттена, где раньше селились в основном эмигранты. По-прежнему считается сравнительно недорогим.

5Популярные музыкальные журналы.

Дженифер Иган (р. 1962) — писательница, журналистка. Родилась в Чикаго, детство и юность провела в Сан-Франциско. Автор трех романов: «Невидимый цирк» (1996), «Посмотри на меня» (2002), «Обладание» (2006), а также сборника рассказов «Изумрудный город» (1997). Ее статьи и эссе регулярно появляются в журнале «Нью-Йорк Таймс» — воскресном приложении к одноименной газете. Живет в Бруклине.