Киль — это маленький город в Северной Германии, на берегу Кильского канала, соединяющего Северное и Балтийское моря. Ничем не примечательный, даже готическая ратуша в центре — какая-то стандартная. Но раз в году, в последнюю неделю июня, сюда со всего мира каждый год приходят почти 5 тысяч яхт, фрегатов, лодок — все, что имеет парус, и приезжают 3 миллиона загорелых, разноязыких людей, помешанных на доисторическом способе передвижения по морю. Кильская неделя — это дань традиции. Регаты — соревнования парусных судов — проходят уж 126 лет, прерываясь только на мировые войны. Каждый год по обоим берегам Кильского канала качается лес белых мачт. И каждый год сюда приходит «Крузенштерн».

В регате четырехмачтовый «Крузенштерн» не участвует. Второму по величине паруснику в мире (187 футов над килем) не с кем соревноваться. Немцы считают его украшением праздника. «Крузенштерн» здесь почти родной, его построили в Германии в 1926 году и назвали «Падуа». А после Второй мировой барк достался СССР. Переименованный парусник перевозил грузы, ходил в научные экспедиции, а теперь — учебное судно. Сейчас на нем проходят практику 117 курсантов — второкурсников морских училищ Калининграда и Астрахани. Им 18—19 лет. Это их первый выход в море.

«Перед практикой резко возрастает успеваемость, — рассказывает проректор Балтийской государственной академии рыбопромыслового флота Николай Павлович Полецкий. — В плавание не берут даже с одной двойкой — вдруг отчислят, что в него такие деньги вкладывать. И курсанты изо всех сил доказывают, что выгнать их будет непросто».

Курсанты шли в Киль из Калининграда 20 дней. Захо¬дили в польский Щецин, попали в четырехбалльный, но все-таки в настоящий шторм. Укачивало, таскали с камбуза лимоны и селедку. За это время слезла кожа с ладоней, загорели лица, а волосы теперь подстрижены по-корабельному — машинным ежиком.

Капитан «Крузенштерна» Михаил Новиков (сам когда-то был курсантом на «Кру¬зенштерне») рассказывает:

«Первую неделю плавания специально болтаемся у берега. За это время выясняется, кто «проскочил» медкомиссию с помощью липовой справки. В этом рейсе списали уже двоих. У одного — застарелая ангина с осложнениями. Другой залез на рею, слезть не может. Сняли, а правая нога не разгибается — колено разбито и заковано в фиксатор. Списали тут же. Теперь его мама устраивает скандалы, ходит по инстанциям… Как-то лунатика прислали. По ночам гулял, а за ним — дежурный, чтоб не свалился за борт».

Курсанты живут в кубриках по 18 человек и из экономии воды моются раз в 10 дней. В 7 — подъем, в 23 — отбой. Они драят палубу и гальюны, ассистируют поварам, учат английский и готовят (каждый) стостраничный отчет по практике. Изучают специальности судоводителей, механиков или радистов. Свободного времени практически нет.

Добровольцы на реях

Несколько раз за время стоянки в Киле «Крузенштерн» возил немецких туристов на прогулку по Северному морю. Немцы берут в баре напитки, растекаются по кораблю, безуспешно пытаются залезть в каюту капитана и машинное отделение и наконец усаживаются на мокрые швартовы и с блаженством глядят на мачты. Паруса еще свернуты — от причала громоздкий «Крузер» оттаскивает буксир, затем еще некоторое время судно идет под мотором. Зато когда наступает «парусный аврал», картина обретает и логику, и красоту, и смысл.

Интерком надрывно и долго звенит. Курсанты вылетают на палубу в красных штормовках, со страховками, кепочки привязаны к воротникам веревкой. Строятся у мачт.

Туристы бегут с фотоаппаратами. Матросы показывают им на безопасные места и на хорошем английском просят не мешать авралу. «Это вы нам мешаете! — говорят немцы. — Мы тут едим и смотрим на море». К туристам подходит боцман, и немцы, быстро подхватив тарелки, исчезают.

Боцман оборачивается к курсантам:

— На бом-брам — добровольцы!

Добровольцев всегда больше, чем нужно. Это в первый раз на мачте страшно. Потом бом-брам становится единственным стоящим развлечением.

Для работы на мачтах выбирают самых худых — тех, кто может протиснуться через сплетение канатов и добраться до самой высокой реи.

Ребята взлетают на реи. Расправляют паруса. Затем спускаются вниз, и начинается настоящая работа.

Хватаются за канаты. Канаты натягивают паруса, поворачивают под ветер реи. Паруса тяжелые, реи еще тяжелее, курсанты тянут канаты и хрипят: «И-раз! И-раз!» Матросы бегают рядом: «Вытравили — закрепили — бросили!» Туристы щелкают фотоаппаратами и довольны жизнью.

Аврал длится от 30 минут до часа. За это время тельняшка, роба и штормовка курсанта становятся мокрыми от пота насквозь. Чтобы вернуть корабль с прогулки в порт, требуется еще один-два парусных аврала.

Теоретически почти всю тяжелую парусную работу способна проделать автоматика. Но проректор Полецкий говорит, что смысл практики на паруснике — почувствовать стихию.

Курсанты рассказывают:

— На мачтах ветер гораздо сильнее — щеки к ушам сдувает. Любое колебание судна увеличивается в разы. С бом-брама палубы почти не видно, только море. А в шторм еще и дождь льет, руки скользкие. А ведь не держаться надо — работать.

Когда курсанты впервые лезут на мачты, на палубу градом сыплются пуговицы — так плотно они прижимаются к вантам.

С мачтами у каждого связана личная история преодоления.

Например, курсанта, который боится высоты, ставят работать на бом-брам. Он может отказаться. Но не отказывается. Потому что «позор». Или курсант всю жизнь думал, что высота его не пугает, и был хвастлив, а когда залез на марсовую — самую нижнюю — площадку и наконец-то пристегнул страховку, то понял, что отсюда и шага не сделает. А снизу неслышно кричит боцман и смотрят ребята. И шаг делается.

По словам капитана-наставника Геннадия Васильевича Коломенского, за последние 40 лет с мачты не упал ни один курсант: «И не упадет. Море воспитывает инстинкт самосохранения. Когда понимаешь, что жизнь зависит только от тебя, становишься очень быстрым и очень осторожным. Что нам и надо».

Правда, на «Крузенштерне» представления об осторожности своеобразные.

«Шли в 96-м в Японию, — продолжает капитан-наставник. — Туда министр наш должен был прибыть с визитом. Нужно быть строго к сроку, спешим. И тут передают, что прямо на нашем пути — ураган. Обойти можно, но опоздаем… в грязь лицом, да? А если через ураган — придем вовремя… если придем вообще. Пошли сквозь. Там уже не 12 баллов было — натуральная «Катарина». Это в порту корабль большим кажется, а в океане — что скорлупка. Волны — выше нас, нависают. Паруса — воздухозаборные, быстро-быстро идем, только их рвать начало. Надо сворачивать. И я говорю — есть добровольцы? Полезли все, никто не отказался. Вот такие у нас курсанты!»

«Крузенштерн» выходит из канала в Северное море. Вокруг — до горизонта — разноцветные паруса со всего света. Суда гудят нам, мы отвечаем. Голос у «Крузенштерна» низкий и очень громкий. Туристы закрывают уши руками, курсанты смеются.

«В этом признаваться неловко, да. И никто не признается, — говорит Аскер из Астрахани. — Но если вначале очень тяжело, потом начинаешь любить все это — авралы, лазать на грот-мачту, мыть палубу, даже построения вечерние, прости господи. Ты пережил все это — потому и любишь».

На берегу

— А здесь, у трапа, трем с порошком! Хорошо трем!

По палубе бежит вода. Трое курсантов швабрами растирают доски — рабочая смена. Весь день они будут мыть и подкрашивать корабль, чистить бесконечные медные нашлепки, дежурить по камбузу. Немногим лучше смена вахтенная — несколько часов стоять столбом в парадной форме. Зато учебная смена, которая в море сидит над книгами, на берегу уходит в увольнение.

Увольнение, или увал — самое дорогое, что есть у курсанта. В увольнение уходят в любую погоду, в любом городке.

Курсант Леша рассказывает:

— На третьи сутки в море хоть за борт бросайся. Пусть даже час дадут — все успеем перефоткать и в Макдоналдсе затаримся. В Польшу, помню, пришли — дождь. Зонтиков нет, но все рванули в увал. И я. Шел-шел, вышел к парку. А спать после авралов хочется — ужас. Там лавочка. Я на лавочку лег, будильник на мобиле поставил и вырубился под дождем. Уж лучше так, чем обратно.

Сейчас курсанты тревожны: российский МИД запретил «Крузенштерну» заходить в следующий порт — Брест, откуда стартует международная регата. МИД опасается, что швейцарская компания Noga , безуспешно добивающаяся от России выплаты 1,5 млрд долларов, арестует парусник. И хотя организаторы регаты заставили Noga письменно пообещать, что российским парусникам ничего не грозит, МИД свое решение менять не хочет. Для курсантов это означает долгие недели в открытом море.

Но сейчас готовые к увольнению выстраиваются на палубе.

Вдоль рядов проходит заместитель помощника по учебной работе Дюбанов — придирчиво проверяет внешний вид. Наконец раздает вожделенные красные книжечки — «билет курсанта» — и дает обычные наставления: «не пить ни грамма, даже если позовут» и «с иностранными девушками вести себя скромно и уважительно». Счастливые курсанты сбегают по трапу.

Самое страшное наказание — лишение увольнения. Поэтому курсанты больше, чем капитана, боятся главного «лишателя» — помощника по учебной работе Сергея Геннадьевича Усанкова и еще судового врача, который «по десять дней с простудой держит».

Возвращаются разочарованные. «Я окурки на тротуаре видел. Немцы, немцы…», «Калининград красивей в тыщу раз».

Зарплата курсанта — доллар в сутки. Поэтому в увольнениях ребята соревнуются в умении собрать максимум сувениров за меньшие деньги. Просят у немцев ручки и зажигалки. И те с радостью дарят. Взамен просят сфотографироваться. Первый день курсанты чувствуют себя звездами под бесконечными вспышками, на второй начинают злиться: «Че мы, обезьянки?»

Курсанты даже не догадываются, что тем самым исполняют важную миссию «народной дипломатии», на которую всерьез рассчитывают Госкомрыболовство и российский флот.

Еще общество «Дружбы парусных кораблей» (Tall-ships friendship) каждый год дает объявление в газете, и немецкие семьи забирают курсантов в гости. Из гостей курсанты возвращаются отъевшиеся и притихшие. Иногда злые.

— У меня мама — врач в городской больнице. Они спрашивают про зарплату. Я им честно: три тысячи. А они: ну так это очень хорошо, у нас в государственных больницах по две получают.

— Мы тут — лицо России, — очень серьезно говорит один из курсантов, смуглый мальчик в заляпанной форме. — Главное — родину не посрамить. Вот если спрашивают что-то, а ты не понял, говори: «Дойчланд гут, Гитлер капут». Типа, все хорошо, мы довольны.

В один из дней стояния в Киле курсанты приняли участие в настоящем дипломатическом мероприятии. Их погрузили в автобус и повезли в гости на прославленный немецкий парусник «Горфолк», на котором в обязательном порядке проходит практику все будущее командование немецкого флота. «Будете выходить на трап — отдайте честь в сторону немецкого флага, как офицеры», — наставлял помпоуч. Но в ответственный момент курсанты замешкались — по вине немецкой стороны. Дело в том, что у трапа дежурил немецкий курсант, и он был в очках. На «Крузенштерне» очкариков не водилось — медкомиссия отсеивала. Но еще больший шок ожидал впереди: почти 10% курсантов «Горфолка» — девушки. Ребята потерянно ходили по небольшой палубе, заглянули в столовую, где из автомата льется газировка, в зал, где на цепях в три яруса подвешиваются гамаки, в которых спят немецкие курсанты.

На «Горфолке» нашелся и русский — Женя. Женя приехал в Германию пять лет назад с родителями и уже говорит с заметным немецким акцентом. «Койки неудобные. Платят курсантам так себе, — рассказывает. — Если в порту стоим, ничего не делаем — 1,5 тысячи. Если в море — то до трех. Отдельно доплачивают за риски». «За какие риски?» — не поняли наши. «Ну, если на рею лезть, например…»

По дому скучают все

Из увольнения приносят местные симки, по которым дешево звонить в Россию. «Страшнее всего «дни тишины», когда судно в открытом море и на несколько дней, а то и недель, исчезает связь, — рассказывает курсант Саша. — Я теперь точно знаю, что моряком не буду. Приехали в Польшу, пошли эсэмэски, и узнаю, что моя сестра — в больнице, попала в аварию. А я даже увидеть ее не могу. Все дни в море думаю о том, что скажут, когда появится связь».

Каждое утро курсанты — не на построении, а по своей воле — наблюдают подъем флагов. Немецкий — высоко, российский — пониже. «В знак уважения территории принимающей страны и отсутствия военных намерений, — поясняет проректор. — Помню, в 80-х шли мы Кильским каналом. И флаг наш забыли приспустить. А навстречу — немецкий военный корабль. И они уже орудия на нас наводят. Я ору: «Ниже флаг!» А немцы мимо проходят, ржут. Обидно».

За российской сборной следили, как за близкими родственниками. Из ватмана и журнальных вырезок смастерили стенгазету. В газете наши футболисты перемешивались с просто красивыми девушками, а Гус кому-то грозил пальцем. Рядом аккуратно отмечались результаты матчей. Делались прогнозы и ставки, но, когда Россия в очередной раз побеждала, радостные курсанты денег с пессимистов не брали. Смотреть полуфинал пришли с триколором на щеках и с тамтамами. От стука и крика, казалось, дрожало море вокруг. Когда к середине второго тайма стало ясно, что Россия проигрывает Испании, столовая, где курсанты смотрели матчи, почти полностью опустела.

Немцы, которые к тому времени уже вышли в финал, в полуфинале болели за Испанию. Курсантам объясняли, что с такой непредсказуемой командой, как русская, лучше не связываться.

25 июня «Крузенштерну» исполнилось 82 года. По этому случаю курсантам в парадной форме на утренней поверке зачитывали поздравления от Госкомрыболовства и парусников «Седов» и «Паллада». Все как один желали семь футов под килем и попутного ветра в паруса. На палубу вынесли кремовый торт с нарисованным «Крузенштерном», у которого почему-то только одна мачта. В строю засвистели. «Не свистите, — прикрикивает Усанков. — Ветра не будет. А кто плюет за борт — зовет шторм».

Поздравить «Крузенштерн» приходят капитаны соседних судов. Жалуются на американцев, которые встали не в общем порту, а отдельно. А еще заявили, что воду под судном будут патрулировать «подводные боевые силы в аквалангах», а матросы будут нести вахту с заряженными автоматами.

…Спускаемся по длинным лестницам в нос корабля. Все тише, все темнее и… грязнее. Наконец в люке вижу глянцево поблескивающую воду. Курсанты показали мне главную тайну «Крузенштерна» — он медленно тонет. В носу есть не обнаруженная пока что течь, через которую поступает вода.

Воду откачивают насосом, и поэтому «Крузенштерн» на плаву. Но если пробоина расширится…

— Тогда мы загерметизируем отсек. Если один отсек затопит, судно сохранит плавучесть. Если машинное или два отсека — то хана. А так — нечего бояться, мы же знаем, что делать.

Один из провожатых прыгает в воду (по колено) и достает из-под воды чугунный, облепленный грязью брусок. Брусок весит под 30 килограммов, и там их — десятки. Их заложили в нос еще строители «Крузенштерна». Этот вес стабилизирует судно, выравнивает крен. «Все продуманно», — успокаивают курсанты.

…В 2000 году «Крузер» принимал участие в очередной международной регате. Шел первым, здорово обогнав своих соперников. А у берегов Канады принял сигнал бедствия. С польской яхты «Погория» передавали, что с 30-метровой мачты упала и разбилась девушка-курсантка. Сломала позвоночник и уже умирала. А врача на «Погории» не было.

Собственно, сигнал бедствия приняли все участники регаты. Но никто не сошел с дистанции (даже польский корабль «Дар млодзежи», который шел вторым). А «Крузенштерн» сошел.

Девушку перенесли в лазарет «Крузенштерна», капитан Коломенский вызвал вертолет спасателей из ближайшего порта. В целом операция по спасению заняла сутки. Оргкомитет сообщил, что все остальные участники гонки ушли далеко вперед и пытаться их догнать нет смысла. Но «Крузенштерн» вернулся к регате. И так удачно поймал попутный ветер, что пришел первым.

А девушка выжила.

Море меняет

Старшина Паша — тоже курсант, причем один из самых младших на корабле. Ему только-только 18. Но он следит за поведением своих сокурсников, проводит переклички на вечерних построениях, ведет переговоры с начальством.

— Море меняет, — говорит Паша. — В море четко понимаешь, что ты один — за себя. Ребята же совсем детьми сюда пришли. Ничего не умели, даже о себе позаботиться. Ни постирать, ни подмести. Некоторые до сих пор грязное белье в мусорку выкидывают… И гигиена опять же… С утра до зарядки есть пара минут, чтоб умыться, зубы почистить. Так полкубрика просто спят, свиньи такие. Внушаешь им, внушаешь…

— Мужчина должен быть самостоятельным, не тряпкой, — продолжает Паша. — И о себе заботиться, и о женщине рядом…

Вдруг замолчал. Вот уже 20 дней, пока длится плавание, он не может дозвониться в Калининград до своей девушки. Мобильный — не берет, а на домашнем родители говорят, что нет дома. Девушка обещала ждать. И Паша снова и снова пишет эсэмэски и набирает неотвечающий номер.

С девушками у курсантов все сложно. Некоторых девушки бросили еще до отхода судна: мол, два месяца — это слишком, ждать не будем. Другие курсанты сами рвали отношения, чтобы «в портах были руки развязаны». Теперь жалеют — эсэмэска от родного человека в море дорогого стоит.

«Нынешние курсанты — совсем другие, — говорит капитан-наставник Геннадий Васильевич Коломенский, который ходит на «Крузенштерне» уже 40 лет. — Советские были сплоченнее. И меньше задумывались о будущем. Нынешние — только о будущем и думают. С охотой учат английский — готовятся наниматься на иностранные суда».

«А вообще люди должны жить на суше, — неожиданно заключил Коломенский. — Все моряки — ненормальные. Ведь есть медицинские исследования. Три месяца — еще ничего, 6 месяцев — наступают физиологические изменения, через 9 — психические. Ступаешь на землю — и чувствуешь себя не в своей тарелке. Люди не так ходят, говорят не о том. Ты чужой. И ты идешь обратно. Я ведь иногда по три года на берег не выходил… Англия, США, Голландия — крупнейшие морские державы — сами в море не ходят. Не хотят. Из наших и поляков нанимают командный состав, из филиппинцев — матросов. Потому что море — оно затягивает».

Семья Коломенского — же¬на и дети — живет в Санкт-Петербурге. Сам Геннадий Васильевич давно перебрался в Калининград — к «Крузенштерну» поближе.

Под конец Кильской недели в порт пришел долгожданный «Седов» — еще один российский учебный парусник. Оказалось, что задержался из-за шторма — настоящего, восьмибалльного. Курсанты побежали узнавать подробности.

Возвращаются разобиженные:

— Повезло им со штормом, мы чуть-чуть проскочили…

…Даже после отбоя судно не спит. Вахтенные, у трапа с тоской смотрят на близкую набережную, залитую огнями и музыкой. Помдеж обходит мертвые технические помещения, из кубриков на цыпочках выходят курсанты — покурить. Чтобы не заснуть, подтягиваются на всем, за что можно зацепиться, подпрыгивают на месте, приседают.

На палубу выскакивает пацан в одних трусах:

— Лесника обрили!

Лесник — это Олег из Калининграда. Лесником его прозвали за угрюмость и самые длинные среди курсантов (но по уставу аккуратно подстриженные) волосы. Сейчас он спал лицом к стене, а на затылке кто-то парикмахерской машинкой выбрил у него порядочный клок волос.

Курсанты ржали в кулак. Один из парней потряс Олега за плечо. На него зашикали — всем очень хотелось посмотреть, как завтра на зарядке будет топтаться растерянный Лесник. Курсант огрызался:

— Харе, поиздевались, харе. Сами побрейтесь. Олег, вставай.

Наконец спящий проснулся. Провел рукой по волосам. Молча встал, уперся руками в колени, наклонил голову: «Добривайте».

Машинка пошла по рукам. Курсанты соревновались в остроумии. Выбривали иксы, сердечки, писали матерные слова. Олег стоял, уперев руки в колени, и молча смотрел в пол.