Вот его стихи открытого трагизма:

Сгорели в танках мои читателив Афганистане и Чечне.Уехали к едрене матери —их было много на челне.Я оказался всех живучее,усидчивей или тупей.Сам для себя во всяком случаетворю теперь…

Такой, значит, поворот замученного цитированием пушкинско-дельвиговского «цель поэзии — поэзия» (или, как сформулируют позже, «искусство для искусства»); поворот, совершенный нашей реальностью и внушенным ею сознанием безнадежного одиночества.

Само несдающееся упрямство пушкинского «Ариона», с которым аукается Олег Хлебников и где одиночество победоносно, пускай по-своему (да: «Лишь я, таинственный певец, на берег выброшен грозою», но что бы там ни было, «гимны прежние пою!»), оно, это упрямство, контрастно стихам безнадежной утраты, неминуемого опустошения. И если в хлебниковской поэме «В том же составе» (в том же, сбереженном хотя бы памятью), где духовным усилием собран распавшийся молодой союз Юрки Щ., Павла, Андрея, Толика, всех, кого уж нет или кто далече, — если, говорю, в ностальгической поэме эпиграфом будет взято именно: «Я гимны прежние пою…», то в вышецитированном стихотворении Хлебников это опровергает.

Какие там прежние? Какие гимны?!

Что натворю — какая разница:ни возмущений, ни хулы.И, значит, снова я у праздничка —от жрачки ломятся столы.Но нет гостей. Ужель поверилитому, что музы пели вам,что, мол, по крови вы не звери — ипрорветесь с горем пополам?

Звучит, пожалуй, много пессимистичнее, чем у хлебниковского учителя Самойлова («Аукаемся мы с Сережей, но леса нет, и эха нету»), — конечно, не потому, что те потери в среде солдат-сверстников сопоставимы с этими; разумеется, нет, о том и подумать кощунственно, но время переменилось. Пора иллюзий, которым, как водится, не суждено оправдаться, сменилась порой безнадежности, веселый хмель — «смутным похмельем»…

Но, спрашивается, что произошло такого необычайно трагического — вроде бы даже из ряда вон для российской истории, не балующей нас длительными просветами?..Станислав Рассадин

Я пишу стихи столько лет (к моменту выхода этой книги), сколько Пушкин прожил. Впору отчаяться от невольного сопоставления. Но именно Пушкин, сделавший поэзию своей жизнью и конвертировавший свою жизнь в поэзию, дает надежду: и твой собственный опыт имеет право воплотиться в стихи, любой опыт души самоценен. И тут неуместны сравнения, чей ценнее.

Пушкин показал, как серьезно и опасно это занятие: складывание слов в строчки. За этими столбиками не спрятаться, наоборот, они просвечивают тебя как рентген — даже если ты сам этого не хочешь. К сожалению, рентгенограмму читать умеют немногие. Язык поэзии для большинства — иностранный. А ведь стоит его усвоить — и какая роскошь станет доступна! Какое лекарство от одиночества получат все нуждающиеся!

Я всегда думал, что внутренний мир человека диалогичен. Наверно, отсюда в моих стихах, особенно ранних, пятнадцати-двадцатилетних, много разных голосов, вообще других людей. Точнее всех мне меня раннего объяснил Андрей Платонов в своих записных книжках: «Субъективная жизнь — в объекте, в другом человеке. В этом вся тайна». Ну и чтобы определиться с Я, надо было постараться понять Нея. С Я разбираюсь до сих пор. Стихи в этом помогают. Тем, кто стихов не пишет и не воспринимает, трудней.

Кстати, рифмованные строчки входят во внутренний мир даже нечитателей стихов — с детства, хотя бы потому, что лучше запоминаются. И эта запоминаемость связана — простите пафос — с миссией поэзии: быть хранительницей и творительницей языка, а значит, и культуры народа. Не сказать ли — самого народа?

Больше того. Так как поэзия настаивает на человеческом в человеке, значит, она занимается сохранением всего вида.

Об этом говорил Мандельштам.

И отсюда же не рекламное, но довольно нахальное название книги: «Инстинкт сохранения» (М.: «Зебра Е», «Новая газета»).

Ниже — стихи разных лет из тех, которые сохранил мой инстинкт.

Олег Хлебников

P. S. Купить «Инстинкт сохранения» можно в киоске «Новой газеты» у станции метро «Чеховская» и в любом крупном книжном магазине. В одном из них, в «Библио-Глобусе» (ул. Мясницкая, д. 6/3, стр. 1, проезд — станции метро «Лубянка», «Кузнецкий мост»), 8 июля в 18.00 состоится презентация книги.

Олег Хлебников

Из тех людей, что населяли землю,из тех людей, что населяют землю,пять человек не могут без меня.Я среди них — как сыр катаюсь в масле.Они живут друг с другом в несогласье,свою любовь от ревности храня.

Как я богат! — как нищие богатыпятью золотниками, как солдаты —побывкой пятидневною домой…Пять человек, друг с другом несогласных,пять жизней родственных, пять душ прекрасных —как облачко парящих надо мной.1978

Люди добрые, люди, люди! —я обращался к вам.Ваши плечи, локти и грудине давали припасть к стопам.Видел вора и прокурора —не товарищ я им.Брошкой к блузке меня прикололата, которой любим.А сейчас на платформе голойгде-то в Солнечной, где судьба,понял я, как трепач веселый,что границы нет у себя.Нет границы и нет барьера,с кем хочу, с тем заговорю —постового милиционеразамечанием ободрю.Алкашу стишок прочитаюиз заветного своего,но последствий не просчитаюи обижу навек его.И наткнусь на безумный, рыжийзрак, взывающий: «Отойдем!» —ничего, что мы братья, мы жене от Авеля род ведем.

1985, 2007

Из поэмы «Кубик Рубика»

Все время приходили уличкомы,держались будто с нами не знакомы,держали в сердце подпись и печать.Все время разъясненья проводилии личную корову уводилиили конек велели с крыши снять. Все время приходили землемерыи участковые милиционеры.Все время что-то мерили на глаз.А глаз хитро прищуривался, цепко,не выросла ли в огороде репка,превысив государственный указ. Тут в космос запустили человека.Начало эры в середине векапроизошло. Теперь мы все могли!Нам подчинялись физики законы.На улицах смеялись уличкомыи землемеры – жители Земли!..

1982

Мальчишки режутся в картишкина черной чемоданной крышке —свои последние часы,что до отлета, коротают.Майоры головы считают.И грозный диск закатный таетв тумане Средней полосы.А мне дано до воспареньясвои умножить впечатленьяоб этом граде золотоми о земле — в вечнозеленыхспецназовских комбинезонах…А что до дисков раскаленных —мы все увидим их потом.

1995

Смирился, что от старости вот-вотона умрет. И врать не видя проку,пообещал на плач ее в ответприбыть на похороны к сроку.

И о бессмертной пошлости людскойподумал вскользь —с поверхностной тоской.

Но до чего старательно Творецспасает нас! — с годами отнимаяу чувства силы, верность у сердец…Зачем ему душа глухонемая?

1992

Ю. Шевчуку

Почему пикники получались у грязных обочин?Был ли весел, как Вакх, был ли, как Одиссей, озабочен,только там получались душевные пикникис пониманьем себя и другого, ольхи и строки.

На ольху посмотрел и почувствовал что-то — понять бы!А машины несутся со скоростью смерти и свадьбы:в лимузине в цветочках — в три раза могилы длинней,бычья шея мелькает и девичий профиль за ней.

Ну а мы посидим на пенечке, крещенные пивомв горькой дружбе мужичьей, в стремлении терпеливомзря подметки не рвать и не бегать, штанины задрав.Каждый, кто созерцает, в бездумии светел и прав.

Это право мужичье на краткое братство за пивом,на рыбалку бесплодную в омуте тихом, красивом —ну и что, если грязном? — уважьте его, пацаны:не прива- не тизируйте эту свободу страны.

Вам бы все — нам бы только немного покоя и воли.А потом мы опять — на заводы, в конторы и в поле,в биополе, пронзенное токами пустоты…Нам бы глянуть, как тонут в осеннем асфальте листы.

2007