Первое, что я о себе помню: на календаре — 2 декабря 1934-го, мне четыре года. Повсюду только и разговоров о том, что вчера в Смольном убит Сергей Миронович Киров. А я ребенок чрезвычайно политизированный, впрочем, какими еще могли быть тогдашние ленинградские дети? Утром мы с няней, как обычно, вышли на Дворцовую площадь погулять, это рядом, в двух шагах от нашего дома. У меня же одна задача: срочно, немедленно, купить портрет Сергея Мироновича, я должен повесить его у себя в комнате. Однако ни в одном газетном киоске портретов его почему-то нет. И тут я бросаю няню, подбегаю к какому-то военному и с возмущением говорю ему: «Арестуйте, пожалуйста, этих дяденек, у них нет портрета Кирова».

Могу представить ужас моих родителей, когда няня им это передала.

Ужас мамы, уже совсем по другому поводу, я тоже хорошо помню. Друзьями моих родителей и нашими соседями были Минцы — Александр Львович, Евгения Ильинична и их сын, мой ровесник, Алеша. Уже тогда Александр Львович был крупным специалистом в области радиотехники, он проектировал и строил мощнейшие по тем временам радиостанции, среди них — знаменитую имени Коминтерна, часто выезжал за границу, Калинин подарил ему автомобиль М-1, нашу легендарную «эмку». Евгения Ильинична же, потомственная петербуржская интеллигентка, много зная и понимая, не хотела тем не менее, чтобы мы с Алешей вырастали ограниченными, верящими всякой официальной пропаганде людьми. Как-то, с отвращением рассматривая в нашем детском журнале «Мурзилка» карикатуру: страшная «ежовая рукавица» сжимает фигурки жалких, трепещущих «врагов народа» (в стране тогда вовсю гуляла ежовщина), Евгения Ильинична сказала нам: «Подлый, омерзительный рисунок, у художника ни стыда, ни совести». «Женя! — очень испугалась моя мама. — Что ты говоришь! Они же расскажут это в школе, и нас всех пересажают». — «Они не расскажут, — возразила Евгения Ильинична, — они умные дети и знают, что можно говорить в школе, а что нельзя».

<…> А Александра Львовича посадили все равно в 1938 году. Очень хорошо помню, как поздно вечером (я уже спал, моих родителей не было дома) в мою комнату неожиданно вошла взволнованная Евгения Ильинична, почему-то неся на руках восьмилетнего заспанного Алешу, и положила ко мне в постель. «Пусть он побудет у тебя до утра», — сказала она и вышла.

Сидел Александр Львович вместе с артистом Алексеем Диким, впоследствии сыгравшим в кино роль Сталина. Другим односидельцем Минца очень недолго был Борис Львович Ванников. Уже потом, много лет спустя, со слов Ванникова, Александр Львович рассказывал, как того освободили. Ему предложили признаться, что он состоял в контрреволюционной преступной группе, которая замышляла убить товарища Сталина. «Хорошо, — сказал Ванников, — дайте бумагу, я все напишу». Бумагу дали, и Борис Львович написал: «Я, Ванников Б.Л., признаю, что состоял в преступной группе, замышлявшей убить И.В.Сталина, членами группы были также Молотов В.М., Каганович Л.М., Ворошилов К.Е., Буденный С.М…» — ну и дальше все руководство страны. Больше месяца Ванникова не трогали, но однажды вывели из камеры и, завязав глаза, куда-то повели. <…> Завели в какой-то кабинет, сняли с глаз повязку, и тут Ванников увидел перед собой Лаврентия Берия. «Зачем вы все это написали?» — спросил тот, потрясая листком бумаги. «А какой еще был у меня способ оказаться в вашем кабинете?» — спросил Ванников. В это время на столе зазвонил телефон, и Берия снял трубку: «Да, товарищ Сталин, — сказал он, — товарищ Ванников у меня, — и протянул трубку Ванникову: — Иосиф Виссарионович хочет поговорить с вами». В трубке раздался очень знакомый грузинский голос: «Здравствуйте, товарищ Ванников, как поживаете?» «Спасибо, — растерянно ответил Борис Львович, — хорошо…». — «Есть мнение, — сказал Сталин, — назначить вас заместителем наркома вооружений. Как вы считаете?» Ванников не знал, что ответить… «Но я же сидел, товарищ Сталин», — наконец проговорил он. «Я тоже сидел, товарищ Ванников», — сказал Сталин. Большим остряком был наш вождь и учитель.

Легенда, апокриф? Не знаю, очень может быть, хотя Александр Львович Минц к фантазиям склонен не был. Шутка самого Ванникова? Тоже не исключаю. Однако в энциклопедии сказано, что арестован он был 7 июня 1941 года, а освобожден уже 25 июля, и не как-нибудь, а «на основании указания директивных органов». И с августа — действительно, заместитель наркома вооружений СССР. Трудно, впрочем, поверить, что в конце июля сорок первого, в разгар войны, Сталину было время разыгрывать подобные сцены… Хотя как знать. Но даже если Ванников и написал такую бумагу, освободили его, конечно, не из-за нее, а потому, что опытный оружейник стал теперь позарез нужен, просто на вес золота. Кстати, примерно в то же время освободили и самого Александра Львовича Минца. …

Когда началась война, мы жили на даче под Ленинградом в Детском Селе, так называлось тогда бывшее Царское Село и будущий город Пушкин.

Утром 22 июня 1941 года я с ребятами играл во дворе в лапту. Ударяя дощечкой мяч, каким-то образом поранил себе руку, показалась кровь. Я побежал домой. Мама захлопотала, стала искать йод, но тут кто-то крикнул: «Включите радио, Молотов говорит… Война».

Началась очень интересная жизнь, мы вместе со взрослыми рыли во дворе канавы, они почему-то назывались «щелями», во время бомбежек в них надо будет прятаться. Очень хотелось, чтобы бомбежки начались поскорее, не терпелось посмотреть, как это происходит. Но бомбежек все не было, а через два дня из командировки возвратился папа, и мы вернулись в Ленинград.

<…> Алеша Минц находился в это время где-то на Волге, в пионерлагере от Дома архитекторов (Евгения Ильинична работала архитектором), а нас с мамой решено было отправить с моим школьным классом — его вывозили куда-то на восток, но совсем недалеко от Ленинграда. Вечером папа с Евгенией Ильиничной поехали на вокзал нас проводить.

У перрона стоял состав, грязные товарные теплушки, и я хорошо помню, как Евгения Ильинична, загородив собой вход в одну из них, сказала моей маме: «Туся, что за глупости! Я вас с мальчиком сюда не пущу». И мы вернулись домой. А назавтра узнали, что у станции Мга немцы этот состав разбомбили. <…>

Папа записался в народное ополчение, а нас с мамой вместе со своими родственниками отправил на пароходе в Казань. Там же, на пароходе, 3 июля мы слушали речь Сталина: «Братья и сестры, друзья мои…». И кто-то сказал: «Это надолго. Поверьте, очень надолго». В Казани мы почему-то не остались. Перебрались в Омск. Жили в маленькой холодной, без печки, комнатушке, она соседствовала с кухней, и когда в кухне топили русскую печь, какое-то тепло до нас все-таки доходило.

Папа в ополчении свалился с дизентерией, попал в дизентерийный барак. А когда встал на ноги, его тут же вызвали в Москву, в наркомат, и вручили назначение в город Сталинград директором цементного завода. Он написал нам в Омск: «Сталинград в тылу, вот огляжусь немного и заберу вас…». Не успел, к счастью.

О Минцах мы ничего не знали. Но как-то, идя по улице, я остановился у стенда с «Омской правдой» и прочел Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Минца Александра Львовича орденом Трудового Красного Знамени. Бросился домой, к маме, и она сказала: «Слава богу, Шуру, значит, освободили».

Уже потом мы узнали все подробности. Его не просто освободили — тут же отправили в Куйбышев начальником и главным инженером какого-то сверхсекретного строительства, а пока что дали товарный вагон и десяток солдат, чтобы он успел вывезти из ленинградской квартиры всю свою мебель. Все было тогда можно, абсолютно все. Я долго не хотел верить, что Жданову во время ленинградской блокады доставляли самолетом черную икру. Александр Львович в круг вождей не входил, он даже не был членом партии; вчера еще содержался под стражей, но чье-то милостивое лицо распорядилось: несмотря ни на что, вопреки всему — пускай вагонов нет, пускай каждый солдат нужен на фронте, пускай не сегодня-завтра замкнется вокруг города блокада — но хоть последним железнодорожным составом, а доставьте из Ленинграда мебель товарища Минца! И попробуй Александр Львович откажись.

Когда кончится война, Минцы переедут в Москву. Александр Львович станет академиком, директором Радиотехнического института. Алеша защитит докторскую диссертацию по географии, географией он увлекался с детства. Первой уйдет из жизни Евгения Ильинична. После похорон мы долго сидели с Алешей в его комнате, говорили о том, что редко видимся, это неправильно. Назавтра он должен был улететь по делам в Чехословакию, договорились: как только вернется, мы тут же созвонимся и обязательно встретимся.

Но он не вернулся. В пражском аэропорту самолет потерпел катастрофу. Те, кто сидел впереди, еще спаслись, но задние пассажиры все погибли. Алеша находился в хвосте самолета.

Получалось, что судьба избавила Евгению Ильиничну от страшного горя. Проживи она еще несколько дней, и ей бы пришлось испытать гибель единственного сына. <…>

Александра Львовича это постигло. Я несколько раз звонил ему, хотел зайти, но он по разным причинам уклонялся от нашей встречи. А потом я понял: ему трудно меня видеть, уж слишком напоминал бы я ему Алешу. Я — живой, а Алеши — нет.

Похоронены Минцы на Новодевичьем кладбище в одной могиле: Евгения Ильинична, Алеша и Александр Львович, он ненадолго их пережил. Постоянно, зимой и летом, на этой могиле лежат свежие цветы. Я поинтересовался, кто приносит, оказалось — сотрудники Радиотехнического института. Теперь он носит имя академика А.Л. Минца.

Но я забежал далеко вперед.

Из Омска мы с мамой приехали в Москву в 1943 году, отца назначили заместителем директора Силикатного завода. Помещался он на Шелепихе, рядом с пересыльной тюрьмой. Тут же, вблизи, находился и заводской дом, где нам дали комнату. Раньше я знал, что в стране очень много заключенных, с детства постоянно слышал: того взяли, этого взяли, в тридцать седьмом посадили двух маминых братьев, но живых арестантов никогда не видел. А сейчас увидел их совсем близко: каждое утро большую колонну заключенных вели под конвоем работать на папин завод. Первое время, когда кто-то из них встречался со мной взглядом, я чувствовал себя неловко, невольно отводил глаза, мне было их очень жалко. Но постепенно свыкся. И, бывало, торопясь в школу, слышал от кого-нибудь из соседей: «Ты что себе думаешь? Опоздаешь. Зэков уже провели». Без них как-то уже и не мыслилась обычная заводская жизнь.

<…> В тюрьме находилась пошивочная мастерская. Семьи руководителей соседних предприятий шили там себе одежду. Костюм маме шила славная девушка, которую посадили в тюрьму за то, что она два раза опоздала на работу. Сталин таким образом воспитывал своих вчерашних «братьев и сестер». Однажды мама пришла из тюрьмы в слезах. Она пыталась пронести портнихе кусок колбасы, но кто-то стукнул, маму вызвали к начальнику тюрьмы, и он ей сказал: «Добренькая! Вам-то что, а заключенная пойдет в карцер». После этого мама в тюрьму не ходила. <…>

Весной 1947-го я закончил школу.

Почему я пошел в юридический, сказать не могу. Наверное, оттого, что к точным наукам склонности не имел. А может, и потому, что в какой-то книжке прочитал про неизвестное мне «каноническое право» — ничего не понял, но было интересно.

Занятия начинались не первого сентября, а несколько позже: Москва тогда праздновала свое восьмисотлетие.

В моей группе вчерашних школьников было мало, она состояла в основном из бывших фронтовиков, демобилизованных.

То ли в первый же учебный день, то ли назавтра, после занятий мы, несколько ребят, задержались у дверей института, о чем-то весело болтали. Особенно не умолкала девочка в коричневой курточке, звали ее Ляля Трахтенгерц. На другой день я узнал, что ее переводят в другую группу, видимо, утрясался состав групп. Мне это крайне не понравилось. Я пошел к декану объяснить, что у нас уже сложилась компания и не надо ее разрушать. Пусть девочка останется. Как сейчас помню его изумление и громкий смех: «Компания? За два дня? А знаешь, сколько раз переменится твоя компания за время учебы?».

Уж не знаю, по какой причине, но девочку все-таки оставили в нашей группе.

А через десять лет она стала моей женой.

А еще через полвека мы отпраздновали нашу золотую.

Так что компанию в тот день я выбрал совершенно правильно. <…>