Разница между циниками и прагматиками в том, что первые получают удовольствие от процесса, а вторые — от результата. Одни думают, как они выглядят, другие — чего достигают. До определенного момента мне казалось: международное гуманитарное право (проще говоря, правила войны) было придумано циниками. МГП воспринималось как имитация гуманности. Не все ли равно солдату — умереть от разрывной пули или от обычной? Но нет же, находились эти циники, которые на конференциях рассуждали о том, как можно убить человека, а как — нельзя. И целые организации следили за тем, чтобы эти правила соблюдались. Среди них и Международный комитет Красного Креста (МККК).

Не без предубеждения я шел на встречу с президентом российского отделения МККК Франсуа Беллоном. Результат — удалось разубедиться: нет, МГП создавали прагматики — люди, которые понимают, что искоренить войны невозможно, а уменьшить потери, сделать их менее болезненными — вполне. Говорить с ними сложно. Они прагматично говорят об убитых и пропавших без вести (для них это работа, в которой важен результат). Они, наверное, и готовы согласиться с тем, что власти порой не заинтересованы в их помощи, но прагматично и дипломатично молчат: огласка отдаляет от результата. Наверное, так оно и должно быть, когда твоя работа — искать без вести пропавших, тела убитых и помогать их семьям.

— Вы уже несколько лет работаете в России. Расскажите, как в последнее время изменилась ситуация на Северном Кавказе.

— Мы уже давно отметили, что гуманитарный кризис на Северном Кавказе миновал. С 2005 года МККК коренным образом изменил свою деятельность в этом регионе, вернее адаптировал ее. Уже не было смысла поставлять в Чечню продукты первой необходимости — гораздо важнее было дать людям средства для самостоятельного обеспечения, стабильного заработка. И в прошедшем 2007 году мы поставили последнюю партию гуманитарной помощи для наиболее уязвимых категорий населения. Эти люди сейчас уже не нуждаются, скажем, в муке; гораздо эффективнее небольшое собственное дело, которое сможет приносить семье доход.

Теперь, что касается других направлений… У нас все еще действует программа восстановления систем водоснабжения в сельских районах Чеченской Республики. В прошлом году мы прекратили прямую медицинскую помощь для больниц, так как видели: федеральное и республиканское правительства сами выделяют средства на их восстановление. Но мы все еще проводим курсы хирургии, или, скажем, еще действует программа для Грозненского ортопедического центра, но это, как вы понимаете, уже далеко не прямая медицинская помощь.

Нельзя не признать, что ситуация на Северном Кавказе за последнее время стабилизировалась, хотя, конечно, остается определенная угроза для безопасности граждан — все еще встречаются отдельные случаи насилия. В прошлом году, например, их было гораздо больше в Ингушетии и Дагестане, нежели в Чечне. В связи с этим на передний план выходит проблема пропавших без вести…

— А местные власти в Чечне, Ингушетии, Дагестане помогают вам в этих поисках? Уже не раз в СМИ были сообщения, что некоторые представители власти этих республик специально скрывают судьбы пропавших людей…

— Подождите, давайте кое-что проясним. Прежде всего надо, чтобы власти предоставляли информацию семьям, но никак не нам. Наша задача — призвать власть делать больше, вести поиски более активно. В этой ситуации даже не столько важны цифры… У нас есть данные только по тем заявлениям, которые поступали в МККК от семей без вести пропавших. Если не ошибаюсь, это около 1300 заявлений. И около 95 процентов из них — из Чечни.

Но мы должны признать: в прошлом году количество пропавших людей резко сократилось. Повторюсь: наша задача — призывать власти заниматься поиском этих людей более активно.

—А какие у вас есть для этого средства?

— Только одно — диалог. Мы не в силах кого-то заставить. Наша организация может лишь направлять доклады и документы в органы власти, проводить консультации, что-либо советовать. Но последняя ответственная инстанция — это власть. И мы должны понимать, насколько это болезненная и сложная проблема. В любой войне есть убитые, раненые, есть семьи, которые ждут, и, к сожалению, есть люди, которых никогда не найдут.

Всему миру известно, сколько людей исчезало и в Аргентине, и в Колумбии, и в большинстве стран Африки. Эта трагедия тем печальнее, что ее непросто решить.

Мы можем работать лишь в двух направлениях: первое — продолжать диалог с властями; второе — работать с семьями. Вы понимаете, что у этих людей психологическое расстройство. Я специально не говорю «психическое». Это означает, что они все еще способны работать, но они страдают. И с недавнего времени в нашей организации работают специалисты-психологи, чья задача — помогать таким семьям. Это все, что мы можем сделать. Мы должны быть прагматиками, и мы ими являемся.

— Хорошо, останемся прагматиками — практика показывает, что местные власти в Чечне, Ингушетии, Дагестане не всегда заинтересованы в вашей помощи, особенно в поиске пропавших людей. Вы с этим согласны?

— Давайте еще раз для себя поймем: эта проблема очень специфична, очень сложна и очень болезненна. МККК никогда не может быть удовлетворен своей работой. Наша цель — продолжать диалог с властями. И мы можем только признать: власти наконец осведомлены: пропавшие без вести и страдающие из-за этого семьи — это проблема. Я не хочу сейчас приводить в пример никакую страну, но есть определенная тенденция: чем больше говорят об относительной стабильности, о достигнутом мире, тем больше всплывает случаев исчезновения людей; чем больше вы говорите, что все хорошо, наступил конец войне, тем чаще люди спрашивают: где мой сын, где мой муж?

— Другая проблема, с которой МККК столкнулся в России, — это посещение заключенных в связи с конфликтом в Чечне…

— С 2000 по 2004 год у сотрудников МККК была эта возможность. Но в сентябре 2004-го мы были вынуждены приостановить эти посещения. В чем проблема? Мы столкнулись с рядом неприемлемых для нас условий, выполнения которых требовали российские власти. Прежде всего эти визиты должны регламентироваться российским законодательством. Пойти на уступки невозможно — есть мировая практика, регламентирующая такие визиты во всех странах. Упрощенно диалог был следующим: власти говорят: «Да, но…». Мы отвечаем: «Но» не принимается — либо да, либо нет». При этом необходимо заметить: согласно нормам МГП, российские власти не обязаны допускать нас до заключенных. В соответствии с Женевскими конвенциями МККК имеет право получать доступ к заключенным только в двух случаях: первый — международный конфликт, когда страна А воюет против страны В; второй — в случае оккупации, как, к примеру, в Палестине, где израильское правительство обязано допускать нас в тюрьмы. Во всех остальных случаях приходится договариваться с властями. В России в течение четырех лет мы находили понимание. Затем возникли трудности. Мы решили их обсудить. Обсудили, но не смогли согласиться на условия и были вынуждены прекратить свои посещения.

— Может, наши власти не заинтересованы в этом?

— Нет, я повторяю: мы просто не можем прийти к соглашению. Нас хотят видеть, но при определенных условиях. Вопрос в законодательстве. В соответствии с ним наша организация должна получить разрешение на допуск к заключенному от прокуратуры. Такой закон, в общем-то, действует во всех европейских странах. Но стоит признать: в посещении тюрем МККК есть своя специфика. МККК посещает не обычных заключенных, а тех, кто арестован в связи с конфликтом в Чечне. Поэтому мы не хотим каждый раз получать разрешение на допуск от местных прокуратур.

— Так когда это соглашение будет достигнуто?

— Российские власти до сих пор не хотят отменять своих условий. Мы приняли их во внимание, но согласиться не можем. И президент МККК во время своего визита выразил сожаление по поводу такой позиции российских властей. Но что поделать? Пока она такова. Может, когда-нибудь мы поймем друг друга и в этом вопросе.