Она выходит на сцену с подведенными глазами и полуметровой башней роскошных черных волос, сложенной на голове. Она поет, и длинная прядь вываливается из башни и закрывает ей правый глаз и пол-лица. В этой высокой башне живого черного шелка могут обитать птицы, жить духи, прятаться черти и таиться ларцы с камешками. Губы у Эми накрашены так, что пунцово сияют в ночи. Другие объявляют войну, а пунцовые губы Эми объявляют любовь. Что касается ее рук, то они от локтя до плеча расписаны татуировками: красотка в шортиках, замысловато выписанные слова, сердечки. Еще одно сердечко нежно мигает у нее над левой грудью. Может быть, у нее есть и другие татуировки, но об этом пусть рассказывает тот, кто лучше знаком с ней.

Это Эми Вайнхауз. Она уже получила чуть ли не все европейские музыкальные премии. Ее уже показывают по ТВ всех стран, кроме России: наше телевидение имеет прекрасный нюх на талант, который они тут же выкидывают из обоймы. Другие поп-дивы блещут внешностью и поражают отдельными частями тела. Ноги Кайли Миноуг могут выступать на сцене сами по себе, личико Бритни Спирс хочется снять с нее и наклеить на глазированный сырок, у Дженифер Лопес тоже есть одна знаменитая часть тела, о которой в газетах пишут чаще, чем о ее песнях. А у Эми Вайнхауз ничего такого нет. Девочек вроде нее злые одноклассники в школе называют страхолюдинами. И она это знает, но у нее есть на это свой ответ — голос и стиль!

И она поет. Она стоит у стойки микрофона, тоненькая и нелепая, ранимая и прекрасная, башня на ее голове качается, и сама она тоже качается на высоких каблуках и тонких худых ногах. Она поет не голосом, она поет всей собой. Левая ее рука зачерпывает воздух и воду, призывает и отвергает; ее ноги периодически делают странные спазматические па. Все свои главные песни она написала сама. Она рассказывает историю своей жизни, она страдает и отвергает, зовет назад и гордо уходит прочь. Это смертоубийственная любовь, переходящая в дебош, скандал, депрессию, саморазрушение и счастье. Счастье исчерпать себя до дна, счастье выпасть в осадок, счастье устроить безумный скандал и в два ночи вылететь в окно, чтобы в четыре вернуться в дверь. О, Эми, как же ты умеешь петь об этом!

Тот, кого она любит, тоже здесь. Это ее муж, молодой человек по имени Блэйк Филдер-Сайвил. Он носит белую футболку и черную фетровую шляпу, а больше мне о нем не известно ничего. Да и черт с ним. На лице у него написано, чтобы вы поскорее отвалили, не то он бейсбольной битой покрушит вашу тачку. В ноябре прошлого года хозяин паба не сумел расшифровать выражение его лица, и Блэйк с четырьмя дружками избил его. С тех пор жизнь Эми превратилась в мыльную оперу, о которой беспрерывно пишут газеты. Улов фотографов богат: то у нее фингал, а у него расцарапано лицо, а то в их гостиничном номере подушки в крови и цветочные горшки на полу. Эти двое живут в мире европ и америк, как в большой коммунальной квартире: обо всех их скандалах и ссорах тут же узнают сто миллионов соседей!

Когда Эми поет о любви, в глазах ее появляется выражение жесткого упрямства. Ей 25 лет, но она знает что-то такое, до чего не все добираются и к концу жизни. Она новая звезда, взошедшая на бледном европейском небосводе. Девочка, выросшая в еврейской семье в лондонском районе Саутгейт, в рамки жанра не вписывается. В Эми есть все. Это джаз, и соул, и американская эстрада пятидесятых, и начальный рок, и конечный панк, и черт знает что еще, о чем пусть лучше пишут музыкальные критики. Мне же просто нравится бордовая лента, опоясывающая ее черную башню, свитую из прядей и локонов, и ее живой, сильный голос, который важнее всех ее приключений с пивом, виски, экстази и валиумом. Карл Лагерфельд говорит, что она новая Бриджит Бардо, вливающая свежую кровь в усталый гламур. Да какой тут, к черту, гламур, когда Эми носит три килограмма туши на ресницах и металлическую серьгу в проколотой верхней губе?

Есть люди, которым не дано жить спокойно. Дай им остров в океане, и миллионы на счетах, и дворецкого с серебряным подносом — они хлопнут подносом об пол, заминируют остров и прыгнут в хаос любви, как в ванну с пираньями. Муж Эми сидит в лондонской тюрьме Пентонвиль — дурак не нашел ничего лучшего, как предложить своей жертве изменить показания за взятку в четыреста тысяч фунтов! — а она прямо в зале суда со слезами на глазах шепчет ему: «I love you!». И исчезает. Куда? Мыльная опера ее жизни продолжается. 10 февраля Эми ждут в Лос-Анджелесе, на вручении премии «Грэмми», где она номинирована сразу в шести категориях: за лучший альбом года, за лучшую песню года, за лучший дебют года и вообще за все самое лучшее… Она же, чуть не сойдя с ума от беспрерывных концертов и потрясений своей сумасшедший любви, заточена родными и менеджерами в реабилитационную клинику. Роскошных черных волос у нее больше нет, а есть криво отхваченные ножницами лохмы, обесцвеченные до стерильной белизны. Это уже почти самоубийство.

Это все всерьез. И клипы ее — не фигня ни о чем, а сцены ее жизни, всего лишь чуть приукрашенные режиссером. В Rehab трубач в костюме и туфлях трубит, лежа в пустой ванной, грустный негр в кепке стучит ладонью о ладонь, и в сиротской разбомбленной комнате — да это же жилье бомжа-алкоголика! Эми поет о том, что ни за что не пойдет сдаваться врачам в клинику. В Back to Black Эми, вся в черном, едет в «Роллс-Ройсе» на кладбище в сопровождении то ли мафиози, то ли музыкантов: намек на то, что жизнь опасна, а музыка чревата, как гангстерская война. Кого тут хоронят? Кто безвременно погиб в очередном бессмысленном бою за очередную недостижимую цель? Ларец опускают в могилу, а разгадку дает надпись на экране: «Покойся в мире. Тут лежит сердце Эми Вайнхауз».