Шо мы знаем за Одессу? Вообще-то довольно много. Что говорят в этом городе на особом языке, который сымитировать очень трудно, не впадая в тональность еврейского анекдота. Что был крупным контрабандистским узлом и некоторое время гулял в вольном режиме порто-франко. В 41-м наши войска оставили его, и город оккупировали немцы и румыны. Геноцид евреев, катакомбы, героическое сопротивление одесситов. После войны в Одессу сослан опальный «маршал Победы» Жуков — командующим военным округом. Одесские гопники — щипачи, налетчики, шулера, убийцы: кто ж его не знает, романтический и пряный мир Бабеля! Ну и еще много всякого.

Мало что известно о внутренней послевоенной войне в городе-герое. Войне угрозыска с бандитами, контрразведки с бандеровцами, агентов абвера с Жуковым, противостоянии УгРо и ЧК. Сюжет этой скрытой войны взяли за основу Алексей Поярков и Сергей Урсуляк, вылепили богатырский образ начальника отдела по борьбе с бандитизмом Давида Гоцмана и «замастырили», как выразился бы феерический Дава, сериал исключительный по правде художественного вымысла.

Не забудем, что любой сюжет ничего не стоит без наполнителя: воздуха, стиля, характеров, — то есть языка, который, собственно, и делает общеизвестные вещи первозданными и уникальными, произведение — художественным, а вымысел — правдой.

Фильм «Ликвидация», по жанру «ментовский» боевик, — казалось бы, безнадежно общее место на стрельбище нашего ТВ. Плюс абсолютный хит «Место встречи…» Говорухина, который переплюнуть довольно трудно. Глеб Жеглов и Володя Шарапов, как Дед Мороз и Снегурочка, — в сущности, уже попса. На этом фоне предложить такого героя, как Гоцман: фигуру из того же времени и близкой биографии (фронтовое прошлое, вражда-дружба с блатными, жестокая свобода одинокого волка), а также безбашенная храбрость и великолепное мужское обаяние — согласитесь, для этого надо иметь немалые основания, убедительное как эстетическое, так и идейное обеспечение. Одного фрикативного «г» и присловий одессита Гоцмана вроде «картина маслом» и «дел за гланды» тут не хватит.

Говорят, Урсуляк замыслил «Жеглова с человеческим лицом» и пригласил изумительного Машкова именно с этой целью. Нашли, в самом деле, задачу. Соревновательный импульс — это для дедушки Гиннесса, при чем тут искусство. И давайте вообще не за задачу, а за результат. Результат же — выдающегося качества кинопродукт только на первый взгляд об историческом эпизоде в жанре «экшн» и сплетении более или менее вымышленных судеб. Я посмотрела 14 серий «Ликвидации» за один день, и вот мое цельное и мощное впечатление. Сергей Урсуляк с отрядом на диво штучных мастеров предприняли дерзкое диверсионное нападение на телевидение и его обдолбанную аудиторию. Фильм Говорухина явился в этой диверсии — камуфляжем, что ли, ложным следом, провокацией для привычных и удобных версий.

На самом деле это — превосходный постмодернистский текст, что особенно интересно, населенный новыми героями, при всей понятной боевой активности их идей и поступков, героев куда более сложносочиненных, рефлектирующих и современных, чем многие «знаковые» персонажи многих «культовых» картин.

Дерзость «Ликвидации» — во многом эстетического, а не идейного свойства. Прежде всего потому, что сериал снят по законам кино, где действие непрерывно, и смотреть его надо залпом, а не порциями (что и рекомендую). В нем не четырнадцать, а одна кульминация, и это — именно наивысшая точка драмы, а не детективный крючок, именно психологический розыгрыш партии «сыщик Гоцман — маршал Жуков». Не кто кого сборет, и даже не за кем правда. А — два лица правды, два ее генезиса. Потому что всякий ведь живет, питаясь своей личной правдой и в согласии с ней. Хоть вор, хоть сыскарь, хоть маршал Победы. Хрестоматия — дуэль Раскольникова и Порфирия Петровича. Версию великого романа нам показали ровно в те же дни, что и «Ликвидацию». И очень кстати. Вот-с, извольте. Даже дьявольский Панин не смог вытянуть главную сцену («Вы и убили-с…») в фильме, обструганном законами сериала. А вернее — его беспределом.

Лица правды в «Ликвидации» — не какие-нибудь там метафорические, а самые что ни на есть физические. В этом фильме на экран (и не только телевизионный) вернулся крупный план. Многие, возможно, замечали, что из российского кино практически ушли глаза. Операторы (самые высокие профи в современном кинематографе) волшебно, порой гениально манипулируют светом, ракурсами и прочими киношными прибамбасами. Но ни один самый великий оператор не может показать жизнь, драму, сюжет лица, если лица нет. Один из персонажей фильма, слепой старик-психиатр, пытаясь описать главного злодея, говорит о нем: «Человек без лица… Он может быть всяким, его нельзя узнать…». Да, в десятках фильмов, где снимался этот актер, у него лица нет. А здесь — есть. Чудесно никакое. Многообразно, выразительно, точно никакое. Зато какие остальные в этой многофигурной «картине маслом», хоть в похоронной процессии, хоть в перестрелке, хоть в интернате, хоть в трамвае.

Но есть два исключительных лица, которые камера показывает много, подробно и близко. Бог ты мой, экая буря бушует в глазах Жукова в могучей сцене, где опальный маршал под пластинку Руслановой «Валенки» выплясывает перед портретом Сталина… Такие глаза могли бы быть у изгнанника Эдипа, будь он зрячим. Я знала, что Владимир Меньшов — замечательный актер. Но не предполагала, что настолько огромный. Способный подняться до античной трагедии.

И конечно, Машков. Что роль Гоцмана — лучшая роль Владимира Машкова в кино, — не сильно большое открытие. Нашим актерам уже давно не везет на роли, а Давид Гоцман, «биндюжник из УгРо», написан, ей-богу, с бабелевским шиком, слушать его — чистое наслаждение. Но смотреть, как скорбь еврейского народа в глазах русского секс-символа сменяется бешенством, иронией, сумасшедшим весельем, собачьей преданностью, непроницаемым холодом, растерянностью, — это не просто восторг. Это целое приключение. Дети капитана Гранта. Лицо, человеческой правде которого не мешает даже постоянная трехдневная щетина. Только раз я видела в кино, как у артиста «играет» спина. Этим артистом был Жан Габен. У Машкова играют спина, плечи, пальцы. Играет и рассказывает о герое вся его фигура — черный силуэт в дверном проеме, независимый, исполненный достоинства и мужской обиды уход от женщины — чуть в блатную раскачку, в широченных штанах и со штиблетами в руках. Высоцкий — по-своему, уникум, но где там Жеглову…

Правда фильма и его героев такова, что я даже говорить не хочу о проколах, — неточных по времени песнях, костюмах, кой-каких сюжетных нестыковках, явно поспешном, скажем прямо, слабом «хеппи-энде». Забыли за это фуфло!

Зато есть кадры по-настоящему эстетские, вызывающие радостный смех физического удовольствия, — не потому, что смешно, а потому, что классно, стильно, и понятны аллюзии, и понятно, зачем они нужны.

Приезд легендарного опера на сходку одесских авторитетов — длинный стол поперек голого двора, под какой-то полуразрушенной аркой: «Ша, я — Гоцман!». В числителе — «Крестный отец», «Однажды в Америке», гангстерская вечеря, в знаменателе — Беня знает за облаву. Они одной, одесской, крови, и потому он скорбит, когда Одесса хоронит своих бандитов, убитых без суда и следствия по плану контрразведки, и потому он давится своей жалостью, заталкивает ее «за гланды», когда выходит на тропу войны по собственному плану.

Погоня среди белых простыней «Пепла и алмаза» отыграна сапогами главного бандюги, что виднеются из-под полотнища, и опер стреляет, стреляет в это молоко, а бандюга — у него за спиной, и страшно до дрожи.

Или вот. Маленький карманник-безотцовщина Мишка Карась с криком (ух, до боли знакомым): «Папка!» кидается Гоцману на шею, оба плачут, а Давид, улыбаясь сквозь слезы, говорит: «Часы-то верни, сынок, и шо б я за это больше не слышал»…

А какие женщины… Какие воры… Какая тетя Песя (Светлана Крюч­кова)… Какие роскошные менты и партработники… Картина маслом, конкретно Брейгель-мужицкий, да и только. Надо очень любить и понимать существо города Одессы, чтобы сделать такое кино. Вообще-то, кроме Давида Гоцмана, в фильме есть еще один главный герой. Это собственно Одесса, которая, слава богу, является родиной, и ее можно любить по-честному, как маму. Ну а если нет ни мамы с папой, ни брата, ни сестры, а любимая кобенится, — то любовь к этой родной родине, к этому городу-который-я-вижу-во-сне, можно сравнить только с любовью к другу. К гениальному дружку Фиме по кличке Полужид. Его должен был играть Андрей Краско, да не успел. Наверное, он сделал бы это здорово. Но сейчас трудно представить кого-нибудь на месте Сергея Маковецкого. На месте его Фимы, бывшего лучшего щипача Одессы, «золотые руки», что в своей тюбетеечке и белых штанах повсюду шляется с закадычным Давой Гоцманом, и лезет в следствие, и «по своим каналам» немножечко ведет кое-какие раскопки. И погибает уже во второй серии. Думаю, Маковецкий тоже лучше еще не играл. И нет в фильме, пожалуй, ничего пронзительнее этой смерти, как нет в жизни великого мента Давида Гоцмана большего горя.

Потому что друга детства живой человек любит больше родины. Даже такой, как Одесса. И больше женщины. А убийцу друга ненавидит больше всей одесской шпаны, вместе взятой. Всеми катакомбами своей души. И так уж повезло, что именно этот убийца готовит военный переворот в Одессе, за что его следует, конечно, поставить к стенке, но лучше порвать собственными руками. Что Гоцман и делает. Не по закону, но по душе, как говорит он же.