Моя лучшая подруга родом из «старых большевиков». А я из лишенцев (но что ж делить? до нас сменились три поколения). В безумном 1992-м у подруги образовался жилец: молча шмыгал на кухню с чайником, держал себя квартирантом. На шепот: «Кто это?» — Аня с хохотом пояснила:

« Друг детства! Продал квартиру деда — восемь комнат в Доме на набережной. Насколько я его знаю, теперь маракует: как бы под это нарисовать себе статус беженца…».

«Дом на набережной» НТВ вызывал почти до финала именно это чувство: очень сложносочиненному в повести Вадиму Глебову, Дому на набережной (в сериале ему грозит снос) и «нашей истории» 1930—1940-х, ныне оболганной потомством, — авторы фильма хотят нарисовать статус беженцев.

К финалу чувство прошло: и этого не хотят… Муви как муви, в стиле «До двух раз больше блеска!»

(в сравнении с текстом Трифонова).

Сравнение фильма с повестью «Дом на набережной» удивляет. «Авторы сценария читали другую книгу», — уже сказала Ольга Романовна Трифонова, вдова писателя (см. «Новая газета. Свободное пространство» № 42, 02.11.2007). Обычно экранизация обрезает сюжетные линии, отбрасывает детали (часто лучшие). Здесь — напротив: сюжет доведен до 2005-го, едва упомянутые обстоятельства расцвели целыми линиями, далекими от духа и буквы повести.

…Предвоенные школьники, изучая подземные ходы Замоскворечья, немедленно находят подвал, полный расстрелянных, — сверху лежит отец их одноклассника. Директора московской школы мобилизуют грузчиком на военный завод. Среди «сообщников» профессора Ганчука (Алексей Петренко), бывшего бойца Первой Конной и РАППа, светила сталинской науки и жертвы кампании начала 1950-х, радиорепродуктор называет «Струве и Якобсона». (П.Б. Струве и его сын Глеб, будущий литературовед, покинули Россию с Добрармией; формалист Роман Якобсон — в 1921-м. «Струве и Якобсон», и сами по себе — люди разных формаций — с проф. Ганчуком и присными его общих научных интересов не имели).

Все эти «невозможности» — не ляпы сценария. А симптом тайного холода его. Персонажи и их времена авторам фильма — как неродные. Именно отсюда особая задушевность: «школьные годы чудесные» образца 1930-х заняли три четверти ленты.

А аресты, обыски и расстрельный подвал, доступный любознательным детям, сняты в том же стиле «муви» — и не вызывают ни страха, ни сочувствия.

Сочувствие, по мысли авторов фильма, вызывает лишь седой и обаятельный Глебов-2005 (Валерий Ивченко): человек прожил жизнь во времена, какие Господь послал, истово чтит память школьных друзей, поет те же романсы, что и его первая любовь в 1940-м (в тексте Трифонова такого нет и близко). Прошел вместе с народом все: «зажигалки» тушил на крышах, голодал, воевал. За что ж его теперь бичевать, собственно?

…Две главные темы у повести. Одна — излучение искушения, которое расходится из мощных серых стен Дома в коммуналки Замоскворечья. Искушение крутит юного Глебова, бросает к кроткой Соне Ганчук, заставляет в 1950-м отступиться от ее отца, «учителя в науке» и без пяти минут тестя.

Вторая же тема — страшная нестойкость той элиты. Спившийся с размаху Шулепа, «золотой мальчик» времен Василия Сталина. Соня, точно сведенная с ума некими испарениями родной почвы. Сам Глебов, элита брежневских лет… По скупым, чеховски точным фразам Трифонова ясно: единственная дочь героя потеряет социальный статус, к которому так шел, полз и карабкался отец.

Все (говоря словами Достоевского) — «члены случайного семейства». Серая крепость над Москва-рекой устоит, но родословная обитателей, вынесенных наверх страшной игрой русского случая 1920—1930-х, — оборвется быстро.

В том и возмездие? Нет ответа: Трифонов слишком тонок для «бичевания».

Так тонок, что ключевые темы сериал «Дом на набережной» просто не заметил.