Тему «лишнего человека» мы проходим в школе. Нет, что я говорю, еще раньше нам читают «Колобка». И только во взрослости, нащупывая себя среди своих и чужих, понимаешь всю мудрость русского ликбеза: исподволь тебя готовили к «лишению», и вот ты на поле брани — то бежишь в атаку за «большим братом», то выпадаешь «андерграунд», то с понтами по тракту, а то зайцем по полю, скидывая тесную униформу и мутируя во что-то первозданное, личное, лишнее. И чем ближе фронт, тем круглее бок. И прозрачнее то, что называют стилем.

Сергей Летов в этом смысле — фигура идеальная. Ему уже 50, анфан советик. Музыкант, артист, эссеист, теоретик авангарда. Свой и чужой одновременно в джазе, роке и фолке, театре, кино. За годы андеграунда многих растерял, а сам не курит и не пьет. Гражданин Вселенной, но концертирует по Европе на общественном транспорте. В вечной фронде к масскульту, он лишь несколько лет назад перестал голосовать за КПРФ. Импровизируя в технике сомнения, он тоскует по настоящему стилю.

О Большом стиле и его мифологии — разговор с Летовым. Ответы непредсказуемы, как фри-джаз.

— Сергей, вы (вместе с Алексеем Борисовым) озвучивали «Фауста» Мурнау, импровизировали под лучшую фашистскую агитку — «Триумф Воли» Лени Рифеншталь…Тоскуете по Большому стилю?

— Для меня творчество Лени Рифеншталь — культурный феномен огромной художественной значимости. Я был в Нюрнберге и там решил, что обязательно должен попытаться озвучить современными импровизационными средствами фильм Лени Рифеншталь. И это должна была быть жесткая электроника, под стать непробиваемым стенам Reichsparteitag, которые так и не смогли разбомбить американцы. Реализовать этот замысел в Волгограде, у подножия другого грандиозного памятника, получилось много позже — и совершенно спонтанно.

То, что получилось, не совпадало по настроению с визуальным рядом, однако не было ни панегириком, ни пародией. Просто обнажился Большой стиль, сверкнул и ушел в историю.

— Сегодня — «Триумф воли» Рифеншталь, завтра — «Одиннадцать» Дзиги Вертова…Тоталитаризм и авангардизм для вас — общее пространство?

— Нет. Несмотря на мои симпатии к коммунистам, эстетически я не могу найти в себе точек соприкосновения с тем Большим стилем, который сложился у нас в стране. Вместе с тем мне и моим друзьям очень импонируют интонации кинематографа начала века.

На фестивале «ВИДЕОЛОГИЯ» в Волгограде Павел Лабазов сделал из фильма «Носферату» Вернера Херцога укороченную немую версию. Мы с Эдуардом Сивковым его озвучили. Надо сказать, что фильм Херцога был, в свою очередь, ремейком «Носферату» Мурнау и противопоставлял воякам-отцам психоделику хиппи.

Мы же вернулись к жутковатому экшну в стиле настоящего немого кино.

— Очистили пафос от сивушных масел? А ведь параллельно Лабазов сделал сатирический ремейк фильма «Волга-Волга»…

— Помню, я был очень разочарован, не встретив Владика (Мамышева-Монро. — Ю.К.) на презентации «Волги-Волги» в «Доме». На мой вопрос, «почему ты не пришел», он ответил, что на показе в «Синефантоме» его расстроили старушки, которые сетовали: «Вы отняли у нас все — идеалы, пенсии, льготы, а теперь еще и Любовь… Орлову». Музыка Эдуарда Сивкова показала белые нитки всех тоталитарных штампов.

— Против нынешнего Большого стиля авангардируете?

— Вряд ли сегодня можно говорить о каком-либо стиле вообще. То, что пришло на смену коммунизму, не породило ничего — ни эстетически, ни этически. Разве что музыку шансон. Может быть, поэтому пародий на Большой стиль больше, чем его проявлений.

— Вспоминается «Обыкновенный фашизм» Ромма…

— Парадоксально, но именно в этом фильме я впервые почувствовал, насколько ярким и продуманным был стиль Третьего рейха по сравнению даже со сталинским. А вот эффекты разоблачения фашизма и всего западного мира выглядели чаще всего слабовато.

— Разве такие фильмы, как, скажем, «Девятая рота», не пытаются возвратить Большой стиль?

— Вряд ли. Скорее это попытался сделать «Остров».

— Не всегда, далеко не всегда — но порой Петя Мамонов выдает нечто, не уступающее по энергетике Лени Рифеншталь.— А как вы сами добиваетесь высокой энергетики?

— Импровизацией, перформансом, спектаклем. Тут звук обретает тело, жест. Мне неинтересно исполнение чужой музыки или работа на запись, а нравится вписывать себя в какой-то новый, неожиданный и рискованный контекст.

— Например?

— Перформанс Андрея Смирнова, директора Терменцентра: неподвижное музицирование посредством изменения сознания — к моей голове, уху и запястью прикреплялись электроды, энцефалограмма управляла музыкальным компьютером. Ансамблевая игра с объемными проекциями-фантомами для перформанса Владимира Купреянова в Афинах. Недавно предложили сыграть соло на пятиметровой, как бы пыточной машине перед симфоническим оркестром на темы Кафки…

— А политический перформанс?

— В конце 80-х — начале 90-х многие из нас увлеклись политтехнологиями как новой формой эстетической активности. Результаты были грандиозными: если «Коллективные действия» Андрея Монастырского проводились для 20 человек, а Сергей Курехин и «Поп-Механика» «брали» стадионы, то Новодворскую с Жириновским (проект Сергея Жарикова) наблюдала вся страна.

— Большой стиль в архитектуре привлекает?

— Не везде. Самое стильное, что я вижу в Москве, — сталинские высотки. Время показало, что именно это олицетворяет столицу. А вот конструктивизм выглядит у нас чужим. Большое должно быть своим.

— Как римский конструктивизм?

— Да. Удивительно: большая часть зданий построена при Муссолини, но они не серые, а светлые, солнечные. И сливаются с античными постройками. Кстати, знаете, что в Италии фашист — это авангардист. Когда-то меня спросили в общесте «Италия — СССР», какую музыку я играю, я сказал: «Я — авангардист». — «Нельзя так говорить! Это неприлично!» — «А как надо?» — «Артиста дель авангуардиа». А авангардисты у них — это те, что в коричневых рубашках маршируют.

Меня в итальянцах восхищает абсолютный слух! Как-то я в Италии записывал соло на саксофоне для компакт-диска. Щелчки, хлопки, хрипы, взвизги: ни одного традиционного звука. Помещение для записи было маленькое, кабинка — как телефонная будка. Я вышел подышать и увидел случайного прохожего. Последовали несколько его вопросов, сопровождаемых моими утвердительными ответами: «Саксофон? Сопрано? Марка «Ямаха»? 61-я модель? А вот прямой он или изогнутый — я не могу определить.»… Это Италия!

— Чем ближе к эстезису, тем дальше от фашизма?

— Пожалуй. Кстати, знаете, где сегодня можно посмотреть фашистские фильмы в Москве? в «Иллюзионе». Где-нибудь в середине дня. «Парацельс» — о «продажных» евреях и «бескорыстном» немецком ученом… Забавно, правда?— Учитывая отсутствие итальянского солнца — не очень…

— Солнце нам заменяет ирония. В спектакле «Марат/Сад» по Петеру Вайсу с моей музыкой женская часть ансамбля Дмитрия Покровского голосами деревенских баб поет: «Нет революционного искупления без всеобщего совокупления!» и разворачивает кумачовый транспарант с соответствующим текстом. Мне это напоминает акцию «Лозунг-77» «Коллективных действий» Андрея Монастырского — когда на лесной поляне повесили красный транспарант с надписью: «Я НИ НА ЧТО НЕ ЖАЛУЮСЬ И МНЕ ЗДЕСЬ ВСЕ НРАВИТСЯ, НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО Я ЗДЕСЬ НИКОГДА НЕ БЫЛ И НЕ ЗНАЮ НИЧЕГО ОБ ЭТИХ МЕСТАХ».

— А вдруг каламбур обернется страшной реальностью?

— Большой стиль — штука зыбкая. Запретить его — будет душно. Разрешить — и станет жутко. Где-то на границе находится искусство. Когда-то Андреас Марент ставил в Австрии «Свадебное путешествие» Владимира Сорокина. О фашизме и комплексе вины — во фрейдистском, ироничном ключе. Я написал музыку. Но перед премьерой выяснилось, что эсэсовская форма, даже в качестве театрального костюма, строжайшим образом запрещена в Австрии. И фашистский марш, который следовало по ремарке автора вывести из марша Мендельсона, тоже раздобыть не удалось — пришлось лететь за диском в Москву.