Признаюсь с некоторым смущением: был не меньше чем поражен — глупо, как неофит, — эпизодом из сравнительно недавней статьи Алексея Полухина («Новая газета. Свободное пространство» № 13). А именно тем, что «Газпром», заказав по нынешней моде гимн… Впрочем, к чему лишние словеса? Цитирую — выборочно: «В нашем движении — надежда, размах и полет! /Не проиграть, удержать, не растратить! /Новые точки наносим на карты! /Новых великих побед открываем мы счет!».

Спеть, пожалуй, еще затруднительнее, чем гимн михалковский, хотя, как указано, спел-таки Александр Маршал. Жаль — не слыхал, как он справлялся с такими созвучиями: «Сердцем, друзья, не стареть! / Наша судьба вместе с тобой, «Газпромнефть»!».

Согласен считать себя маниакально зацикленным, да хоть помешанным на таком пустяке, как рифма. Всего-то! Когда обожаемый мною пианист Николай Петров упорно приводит в качестве крайней попсовой пошлости строчки: «Ты целуй меня везде, мне семнадцать лет уже», я и тут дергаюсь первым делом от, так сказать, рифмовки. Вкус — да откуда ж ему взяться? Ума — наберутся ли хоть когда­нибудь? Но где ваш слух, девочки­мальчики? Что отбило у целого поколения это первоначальнейшее из чувств?

Вот и «Газпром»: «растратить — карты… Стареть — нефть»…

Оговариваюсь, почти оправдываюсь: возможно, меня томит воспоминание о школе, где никто из нас не учился; в которой юный, еще только проклевывающийся гений на уроке спроста набрасывает: «Где наша роза, друзья мои?..», и, главное, даже последние из учеников, не видящие будущего помимо военной службы, обитают в стихии почти поголовного «рифмичества» (как тогда выражались небрежно).Ладно. Минувшее — минуло. И речь о другом. Да захоти только «Газпром», эта мини, если не макроимперия, кто бы не кинулся ее воспеть? Ну, Ахмадулина бы побрезговала. Ну, Чухонцев скривился бы. Но целая армия простаивающих стихотворцев, сравнительно некосноязычных, сколько­нибудь умеющих рифмовать, — от нее бы отбоя не было!

В этом­то и причина моей — см. начало заметки — неадекватной пораженности. Казалось бы, нам ли удивляться безграмотности — в частности, относительно той же треклятой рифмовки, — когда вагоны метро обклеены, а теле- и радиоэфиры испакощены речёвками, слоганами, как их там еще, не уступающими по корявости газпромовскому гимну. Но — чтобы этот гигант, способный купить что и кого угодно, не захотел чего-то более качественного), это, не смейтесь, симптом зловещий.

Конечно, не только в эстетическом — если бы так! — смысле.

Кажется, повторяю, уж такой пустяк — та же рифма, к которой нас долго приучивала отечественная поэзия. Даже если сообразить, что она — ни много ни мало отзвук, знак связи и связности, согласованности и согласия… Хотя именно эстетическое чутье — или отсутствие чутья, как у битой по носу собаки, — косвенное, стало быть, тем более верное отражение нравственного состояния общества.

Еще воспоминание, из времен поближе к нам, чем пушкинско­лицейские. Вчитайтесь, вернее, вслушайтесь: «Да, стенка есть, — стена большая, /И нас не трудно к ней прижать, /Да польза-то для них какая? /Вот, вот что трудно угадать».«Вот, вот что…» — как старческий перхающий кашель.

Это — моя первая встреча с Тютчевым, с его стихотворением «Славянам», единственным (!), включенным в мою школьную хрестоматию; из разряда «политических», в основной своей части полузагадочно скверных, почти неумелых. Даже в смысле версификации.

А Лермонтов или хотя бы Рылеев, у которых выбрасывались — ради «политики» — концовки стихотворений? Между прочим, опять-таки жертвуя согласующей рифмой. И в пустоте повисало: «…Тогда смиряется души моей тревога…» (как можно было сохранить рифму «Бога»?). Или — в рылеевской думе «Иван Сусанин» происходил незарифмованный обрыв: «Снег чистый чистейшая кровь обагрила…» — лишь бы советский школьник не догадался, ради кого жертвовал жизнью костромской мужик: «…Она для России спасла Михаила!».

Хорошо. Тут и в самом деле — «политика», насильственно искажающая то, что ей надобно исказить. Выпирает государственное лицо… Нет, харя режима с его назойливым атеизмом, с беззастенчивой перекройкой истории, пока еще сравнительно стыдливым национализмом. И — как следствие — нарушением эстетической гармонии.

Это — тогда. А ныне…

Взять хоть надоевшую газпромовскую халтуру: тут ведь не скажешь об идеологическом насилии над эстетикой. Тут, если уж воспринять слово «насилие» с легким сексуальным оттенком, скорее неразборчивое, извините, траханье. Что — не сказать хуже того, когда брали силой, но противно по-своему, по-новому. И при всей стихийности эстетического разврата достаточно четко определяет все ту же «политику». Физиономию режима новейшего.

Никак не скажу и того, что тоскую по временам И.В. Сталина. Однако…

Что такое были, скажем, тогдашние парадные, «правительственные» концерты? Козловский… Лемешев… Лисициан… Скрипачи Большого театра… Уланова…

Даже Утесов был слишком (что, разумеется, уже чопорный перебор) «легок» для парада, допускаясь главным образом на полузакулисные кремлевские банкеты. Где И.В. сидел не в полузакрытой ложе, а безбоязненно в первом ряду и оттягивался, заставляя бисировать «С одесского кичмана».

Сейчас «правительственные» — Газманов… Наташа Королева… Лолита (предлагаю хорошую рифму: «элита»). Это они — золоченый фасад строящейся империи, уж там либеральной или еще какой. Строящейся в тайных, да уже и явных мечтах о прежней, наводившей ужас вовне и внутри, но с посильной помощью — кого? Баскова, Бабкиной и Буйнова?

Ну, стройте, стройте. О сталинской — не затоскую, шалишь, но ведь и пародия на нее… Не лучше?

Лучше, лучше! Пусть вместо крови и слез текут глицерин и клюквенный сок (пока, как пока еще скорее смешны «Наши», не ставшие хунвейбинами или штурмовиками Рэма), но, честное слово, так не хочется, чтобы наша — моя! — страна давала повод за поводом для насмешек.