Фамильные корни приблизительно каждого третьего финна — с Карельского перешейка (для финнов он до сих пор — земля обетованная). До 17-го года обитатели этих мест «жили с Петербурга»: дрова, сено, масло (самое лучшее, чухонское) привозили в Питер с Карельского перешейка. Ныне русская деревня Барышево (в финское время имевшая прелестное название Pllkkl) на берегу реки Вуоксы — родина матери Юкки Маллинена, президента финского ПЕН-клуба.

Юкка Маллинен называет себя «финном московского разлива», поскольку образование получил на филфаке МГУ, а воспитание — в среде московских литературных диссидентов семидесятых. И даже стал персонажем русской литературы: прототипом героя повести Евгения Попова — «простого финского колхозного парня дяди Юкки».

Юкка стал, по словам Виктора Кривулина, «одной из ярчайших фигур хельсинкской литературно-художественной богемы, талантливым поэтом и критиком, основным переводчиком литературы русского постмодерна и бескорыстным пропагандистом российского андеграунда». Из последних переводов — «Записки из следственного изолятора» Григория Пасько, «Вторая чеченская война» Анны Политковской и только что вышедшая в Финляндии книга Михаила Берга «Письма президенту»…

— Юкка, в чем основная трудность перевода с русского языка на финский? Каких слов не хватает в финском языке?

— Бюрократических терминов. Как перевести на финский, например, «инструктор идеологического отдела»?

Вот как раз эти советские реалии сложны. Тем более что хорошая литература часто обыгрывает такого рода лексику. Одно выручает — Карельская автономная республика, в которой еще живут финны.

— Как случилось, что вы стали учить русский язык и заниматься русской литературой?

— Бес попутал. Молодой был. Обычно, когда западные люди влюбляются в русскую литературу, то непременно в классику девятнадцатого века. Но в шестидесятые годы, когда я был школьником, у нас стало выходить много переведенной русской литературы двадцатых годов: Булгаков, Бабель, Замятин, Пильняк… Мне захотелось прочесть Бабеля, Маяковского, Багрицкого, Замятина, Крученых в оригинале. И я поехал учиться в Московский университет.

— То, о чем писали перечисленные вами писатели, было в контексте социализма. Насколько хорошо известен финнам этот контекст?

— Мы же всегда жили рядом с «медведем», как говорят у нас. Была война 1939 — 1940 гг., потом был договор о дружбе и взаимопомощи, который позволял Советскому Союзу как-то влиять на финские дела. У нас, конечно, не было политической диктатуры, но все-таки мы жили под советской угрозой. Хотите финский политический анекдот времен «братской помощи Афганистану»? В Финляндии запретили рубить лес на восточной границе. Почему? Потому что, представьте, что будет, если лесоруб случайно ударит по колену топором и закричит: «Помогите!». С той стороны границы тут же прибежит на помощь целый дивизион.

— Какой из видов искусств ближе финскому менталитету?

— В Финляндии очень много театров — любительских. В каждой деревне свой театр. Финны действительно тихие, медлительные, стеснительные. В жизни они стесняются проявить свои эмоции. А когда они играют на сцене, то освобождаются. Есть и радикальный театр. Антиэстетический, ориентированный на общественные проблемы.

— Вы ведь драматургию тоже переводите? Среди ваших переводов «Таня, Таня» Ольги Мухиной, «Терроризм» Пресняковых, «Вальпургиева ночь» Венедикта Ерофеева…

– Языковая фантазия у Ерофеева северного, лапландского типа. Скажу больше: знаете, кто научил его пить? Когда он лежал в раковом отделении больницы, его посетил писатель Евгений Попов. И он рассказал мне потом, что Веничка вспоминал молодость на станции Чуба, на Кольском полуострове, в деревне, где жили и русские, и карелы (т.е. практически финны), которые и научили его пить. Представьте, как сложилась бы судьба русской литературы, если бы в Ерофееве не было финской любви к водке.

А вообще русская литература очень повлияла на нашу — понятно, что она окрепла, сопротивляясь «тем отдельным сторонам российской жизни, которые делают ее не вполне удобной».

— Вы побывали в Москве семидесятых, потом уехали, поэтому сохранили в памяти город и людей в том виде, в котором они существовали тогда, без оглядки на их сегодняшние, порой удивительные трансформации…

— Лет пятнадцать тому назад в Москве высказывалось мнение, что я должен написать воспоминания. А сейчас у московских и питерских писателей мнение абсолютно противоположное. То есть считают, что, если я напишу воспоминания, их следует спрятать в сейф лет на пятьдесят, потому что я слишком много знаю…

Кстати, я переводил и Анну Политковскую, которая бывала в Финляндии много раз, выступала по телевидению, печаталась. Ее в Финляндии знают все, она — финский автор.

— Так можно договориться до того, что и Чечня — финская республика.

— Вы в курсе, что мы, финны, немножко виноваты в чеченской войне? Я один раз видел по телевидению интервью Дудаева. И он говорил: «Если финны смогли обрести и сохранить независимость, то и мы тоже можем». Потом я видел по телевидению Масхадова. И он говорил то же самое. Потом в «Московских новостях» я читал интервью с Басаевым — он ссылался на финнов и обещал развалить Российскую Федерацию, обещал отдать Курилы японцам, Сибирь — китайцам, а Карелию — финнам.

— Я знаю, что в «веселые девяностые» вы много помогали питерскому андеграунду, а также многим русским и белорусским диссидентам.

— Белорусы по характеру очень похожи на финнов, поэтому белорусская эмиграция, уехавшая от диктатуры, стремится устроиться именно в Финляндии. Они говорят, что здесь и менталитет похожий, и ритм жизни. В Финляндии есть белорусская диаспора. И у нас два года жил в эмиграции Василь Быков, которому я, как мог, помогал. Вот как раз Василь Быков — типичный финн. Я несколько раз бывал с ним в финской деревне. Он совсем как финский крестьянин — и по выражению лица, и по разговорам. В финской деревне никто не верил, что он — не финн. Вообще я многому научился у белорусов, особенно у Василя Быкова.

— Кто все-таки пригласил его в Финляндию? Вы, как президент ПЕН-клуба, или правительство?

— Он получил государственную стипендию. По представлению ПЕН-клуба. Я с ним был знаком и до его приезда в Финляндию, по ПЕНовским делам. Василь понял Финляндию, как никто. И много писал — наверное, для него это был счастливый период. Рассказы, две повести, дневники… Даже рисовал. Есть такая книга стихов хорошего белорусского поэта Рыгора Бородулина, называется «Листы с Хельсинки», так иллюстрациями к ней служат рисунки Быкова.

— Чем порадуете финского читателя в ближайшее время?

— Перевожу книгу Валерия Панюшкина «Михаил Ходорковский — узник тишины».

Вообще, если любого финского писателя спросить, кто его любимый русский автор, первым будет обязательно Даниил Хармс (у литературной молодежи он стал финским писателем), а молодые поэтессы читают Ахматову. Они приезжают целыми автобусами в Питер, чтобы посетить ее могилу.

— А мы-то думаем, что финские автобусы приезжают за водкой…

— Конечно, финских автобусов-экскурсий по местам Ахматовой меньше, но и они есть.

P.S. Девятого декабря Юкка Маллинен с делегацией финских журналистов и парламентариев посетил редакцию «Новой». Из Финляндии они привезли книгу соболезнований детям Анны Степановны Политковской, в которой расписались три тысячи финнов. «Когда я подавал заявку в полицию на проведение митинга, на этот раз объяснять цель его проведения даже не потребовалось: смерть Анны коснулась всех. Моя ошибка была в том, что я заявил об участии двухсот человек, а пришли три тысячи…» — пояснил президент финского ПЕН-клуба.