Над маленькой фермой в селе Горбенки Калужской области развевается швейцарский флаг. «Россия — это Марс!» — весело утверждают по-немецки ее обитатели. Не верьте, когда рассказывают, что русские бегут на заработки на Запад. Жители благополучной Швейцарии перебираются в Россию, чтобы доить коров, разводить свиней и засевать поля.

— Швейцарцы? Слышал, — таксист из ближайшего к Горбенкам калужского поселка Товарково машет рукой, — вон там их коровники. И свиноферма, но это уже других. А там вон поля засеяли. Мужики какие-то. Из Израиля.

Когда едешь от Калуги к Горбенкам, за окнами машины проплывают высокие зеленые холмы, ярко-синяя лента реки Угры и тянущиеся до горизонта заросшие высокой травой луга. Обычно при взгляде на все эти левитаны у швейцарских туристов перехватывает дыхание и пропадает дар речи. И только потом самый смелый, собравшись с силами, интересуется: «Вся эта земля… она чья?!».

Купить в Швейцарии крупный участок земли невозможно. Не хватит даже не денег — самой земли. Швейцарский пейзаж — торжество эстетики: каждое дерево — на положенном месте, трава — зеленого цвета модного оттенка. Сельское хозяйство развивается на крошечных (на русский взгляд) семейных фермах.

Когда-то житель Цюриха Якоб Беннингер о другом и не мечтал. Окончил сельскохозяйственный институт, завел свою ферму, открыл конезавод. Но душа требовала масштаба и новых земель. В газете попалось объявление о сельскохозяйственном семинаре в Цюрихе, посвященном русскому сельскому хозяйству. Вернулся он оттуда с русской визой.

…В 1999 году правительство Швейцарии решило инвестировать деньги в развитие сельского хозяйства в России. Создали русско-швейцарский фонд, выделили деньги. Просуществовал фонд недолго, но успел, среди прочего, купить развалившийся советский колхоз в Горбенках: полуразрушенный коровник, пару сараев, участок земли. Тринадцать человек начали отстраивать ферму практически с нуля. К 2001-му уже продавали свое разливное молоко, потом купили пастеризатор. Якобу фотографии фермы показали еще в Цюрихе, предложили приехать. Возвращался он туда трижды.

…Когда швейцарец смотрит на фотографию калужского пейзажа, ему в голову приходит только одно, и слово это — «фотошоп». Больше всего в России Якоба поразили поля цветов. Не кукурузы, пшеницы или высаженных на продажу тюльпанов, а просто невероятно ничейные, незасеянные поля цветов. 48-летний Якоб понял: остаюсь.

Три немецких «К»

— Уезжал в Швейцарию — сказал три вещи исправить, вернулся — все на том же месте, — кипятится Якоб, обходя коровник.

Несмотря на то что сейчас на ферме Якоба сорок работников, он сам делает все. Сам убирает кукурузу в поле, чинит технику, следит за доярками. С утра он в поле, днем едет в Калугу за пленкой для растений, вечером помогает убирать сено.

— Люди… — Якоб тщетно пытается подобрать немецкие слова. — Они как спагетти, — швейцарец тянет через стол воображаемую макаронину. — Чтобы подготовить специалиста, как и раскатать длинное спагетти, его надо тянуть за собой. А не толкать сзади.

На калужских землях педантичный Якоб прижился не сразу. С местными поначалу возникало непонимание. Ну не понимали директора соседних совхозов, почему, когда они приезжали в Горбенки и просили привести начальника, к ним выходил белобрысый тип в замызганных штанах, в машинном масле и с навозом на ботинках. Белобрысый тип тоже не понимал. Три вещи: зачем каждому русскому начальнику по четыре зама; почему замы ездят с начальником, когда могли бы работать; и зачем им всем галстуки, не пойдут же они в них в коровник?!

— Я хочу, чтобы работники работали, — предупредил Якоб сотрудников только что купленной фермы на первом собрании. Уволилась треть. Остальным в полтора раза подняли зарплату.

В Горбенках Якоб ввел железную дисциплину для рабочих и три немецких «К» для себя: командовать (в начале работы), корректировать (в процессе) и контролировать (в конце). Но, наверное, перестарался. Теперь работники подходят к Якобу за советом каждые 15 минут. «Как будто я все знаю», — ворчит он, но послушно помогает. Авторитет Якоба среди рабочих — железный. Потому что он хоть и хозяин, а с трактором управляется лучше подчиненных.

Заповедей управления у Якоба три. Объяснять людям, зачем тебе нужно, чтобы они что-то сделали. В каждой области назначать одного ответственного. И главное: когда люди довольны — они работают лучше.

— Приходилось ли вам сталкиваться с русской коррупцией? — интересуюсь я аккуратно. Якоб удивленно морщится и смотрит на меня с неприязнью.

— Неужели ни разу взяток не давали?!

Явно обиженный, Якоб гордо провозглашает:

— Если однажды кому-то заплатишь, все решат, что тебя самого можно подкупить.

На самом деле, рассказывает управляющий совхозом Александр Коваленко, денег с Якоба и правда не требовали. Области нужно развивать сельское хозяйство. Фермерам, независимо от национальности, делаются налоговые льготы и всяческие поблажки. Даже неизбежная пожарная инспекция берет штрафы по-божески, не как с юридического, а как с физического лица.

Неправильная страна

— С телятами — как с детьми надо. Если с детства приучаешь их к человеку, то они и взрослыми его бояться не будут. Иди ко мне, хорошая, — Якоб ныряет к коровьей морде, морда удивленно отодвигается: она получила колхозное воспитание.

В новом деревянном коровнике с треугольной крышей коров держат беспривязным методом (это только внешне кажется — разница в веревочке, а в сельском хозяйстве — главное отличие русской школы от западной). После покупки фермы Якоб успел наладить здесь пастеризацию и упаковку своего молока, производство швейцарского сыра (осталось только оформить на него документы — и можно продавать), изменил метод содержания коров, засадил поля кукурузы на продажу. Хотел привезти сюда швейцарских коров, но их не пропустили через границу как гастарбайтеров. Зато привез европейскую сельхозтехнику. «Потому что на западном тракторе как? — говорит Якоб. — Утром вышел в поле, вечером вернулся. На следующее утро опять вышел. А на русском — утром в поле, вечером в ремонт».

На водокачке перед фермой развевается швейцарский флаг. Вокруг расстилаются живописные холмы до далекого леса.

— Красиво, когда природа правильная, — серьезно говорит Якоб. — А природа правильная тогда, когда за ней ухаживают. Если не ухаживать за полем, оно станет лесом.

Россия для Якоба — страна вообще не очень-то правильная. Вот например. Есть у него хороший, опытный работник. Трудится он, к примеру, два месяца. А потом нет его. Запил. Месяц пил, протрезвел — и снова работать. Четыре раза уже увольняли. Якоб уже и денег прибавить обещал, и работу серьезную. «Спасибо, не надо. Мне, в общем, и сейчас хорошо», — отвечает. «Не понимаю», — вздыхает Якоб.

А разницу между капитализмом и социализмом Якоб формулирует так: при капитализме начальник получает деньги тогда, когда заработал. А при социализме — в конце каждого месяца. До самого банкротства предприятия. И еще многие русские предприятия живут на дотациях, говорит Якоб. Поэтому в начале года на них денег больше, чем в конце. А надо бы наоборот.

— Швейцария — она как записная книжка, где все встречи и события расписаны наперед. Это позволяет заработать много денег. Но зачем? И я не хочу Россию менять.

Жена Якоба в Россию переехать отказалась.

— У нее большие проблемы с русским менталитетом, — туманно объясняет Якоб. — Просто она у меня очень точная.

Трактор — капут

— Брось, Бруно, прекрати! — Нежно-бежевый бычок с длинной шерстью упорно вытягивает нос из вольера, игриво пытаясь ткнуть доярку. Та недовольно отталкивает. — Бруно — он у нас иностранец. Швейцарцы откуда-то привезли.

— А почему «Бруно»?

— А это у нас тут Бруно жил, бельгиец. Работал, — и доярка почему-то краснеет.

Несколько лет назад о ферме Горбенки сняли документальный фильм. После того как его показали на швейцарском телевидении, в электричке Москва—Калуга зазвучала немецко-французская речь. На ферму приезжают стажеры. Швейцарцы, немцы, французы, бельгийцы… Якоб оплачивает им билет в Россию и селит в отдельном домике. Взамен они доят коров, убирают кукурузу с полей, строят новые коровники, чинят трактора, убирают навоз.

Была у Якоба идея открыть в Горбенках школу фермерства, но пока не получается. Русские не привыкли платить за учебу. А иностранцы свое отрабатывают: стажеры уже строятся в очередь.

— Даже молодые иностранцы без образования настолько хотят работать физически и так ответственно подходят к делу, что заменяют русского выпускника сельскохозяйственного вуза, — говорит Александр Коваленко.

…В жизни молодого швейцарского автомеханика Филиппа было два поворотных пункта. Первый случился, когда он упал с шестиметровой строительной платформы где-то в Норвегии и еле остался жив.

– Я лежал в больнице и думал о жизни, — объясняет по-английски Филипп. — И тут звонит мне Якоб, сочувствует. И вдруг говорит: приезжай ко мне в Россию. Россия — это Марс! А я уже работал во всех странах — от Гибралтара до Японии. Почему бы на Марс не поехать?

Так случился в жизни Филиппа второй поворотный пункт.

В Горбенках Филипп пробыл полгода. Сейчас приехал еще раз. Уже надолго. Филипп собирается открыть проект сервис-мастерской для европейской сельскохозяйственной техники. Там же, в Калужской области.

— В Европе почти невозможно открыть свой бизнес, — говорит он. — Там все нормированно, нужно два года оформлять документы и потом пять лет окупать деньги, заплаченные за лицензию. А в России все легко.

Хорошей русской техники для сельского хозяйства нет, уверен Филипп. Но постепенно старая советская будет разваливаться, а новая русская не окупит затраты на ремонт. Фермерские хозяйства все равно будут покупать западную. И люди, которые умеют с ней обращаться, будут нужны все больше.

— Филипп! — Кто-то из рабочих радостно машет швейцарцу рукой. — Филипп, трактор — капут!

— Плохо! — со вздохом по-русски отвечает Филипп. И идет чинить.

Gorbjonki hotel

— А здесь у нас каминный зал, — показывает переводчица Якоба Наташа.

Первые годы на ферме швейцарцы жили в бытовках. Потом построили гостиницу. Двухэтажный деревянный домик в двухстах метрах от коровников предназначен для западных туристов. Сложное слово Gorbjonki должно заманивать любителей экзотических русских пейзажей, чистого воздуха и животных в естественных местах обитания (например, в коровнике). Для Якоба — это подстраховка на случай нехватки дохода от продажи молока и стремление показать миру Россию. Почти что акт патриотизма.

Над иностранными туристами на ферме посмеиваются. Те часто приходят к коровникам, бродят вокруг, щелкают камерами и вляпываются в навоз.

— Дурные они какие-то, — пожимает плечами доярка. — У них дома, наверное, навоз не пахнет.

Впрочем, большинство постояльцев Якоба приезжают не только в отпуск. Сориентировавшись на местности, они собираются последовать примеру Якоба и переехать работать в Россию навсегда.

Только у Commit Agro, немецкой компании, занимающейся консалтингом сельхозпредприятий, сейчас есть два немецких клиента, готовящихся открыть свои фермы в России.