На экранах — новый фильм классика мирового кино Отара Иоселиани «Сады осенью». Франко-итало-российскую копродукцию в нашей стране представляет компания «Кино без границ».

Фильмы Иоселиани, независимо от их национальной принадлежности, — философская поэзия, пространная корреспонденция, предназначенная узкому кругу посвященных, думающих, рефлексирующих современников. Собственно, для этого все более тесного круга Отар и снимает свое кино, показательно игнорируя поп-корновые зрительские массы, алчущие цифровых хлебозрелищ. Для него создание картины — продолжение общения с близкими по духу, долгое застолье с товарищами. А девиз in vino veritas! — не пустые, наполненные слова.

Легче всего мне представить его, уже седовласого, в роще за городскими афинскими стенами, под кронами деревьев среди учеников Платона. С чашей вина. Рядом с только что возведенным учителем святилищем Муз. Эта роща и есть прародина Иоселиани. Парк в центре Парижа стал главным героем его нового фильма. Сюда — «домой» — после бессмысленных скитаний по офисам, канцеляриям, резиденциям вернутся герои фильма.

Саркастические и печальные притчи неунывающего Охотника на бабочек — о суетности жизни, об исчезновении слабого культурного слоя, о разрушении традиций. В «Садах осенью», как всегда, еще и о свободе, видимой и подлинной.

Пролог

«Как хорошо пахнет сосной!» — одно из первых восклицаний фильма. Произносится в… гробовой мастерской. Даже здесь величественного Memento mori не расслышать. Из-за гроба ссорятся заказчики: кому он лучше подойдет?

Основная фабула фильма укладывается в одну фразу: министр сельского хозяйства уходит в отставку. Но это лишь тема, вокруг которой виртуозный скрипач Иоселиани закручивает свое разноцветное рондо, парадоксально сочетая стремительность и меланхоличность.

Один росчерк пера проводит в судьбе крупного сановника (Северин Бланше) жирную черту. «До» были: прием у африканских аборигенов — слоны вокруг застолья, подарочный тукан с золотым клювом, посещения животноводческих ферм, белый лимузин, осел в желтых цветах на деревенском пати, охота на диких кабанов, безмозглая любовница, скупающая коллекции Гуччи и Армани вперемежку с древнегреческой скульптурой, игра в карты в собственном кабинете. «После»… Жаждущие власти преемники толпятся в приемной. Лимузин отобрали, карточка заблокирована (он и шифра не помнит, зачем министру карточка, когда вся жизнь — госхалява). Квартира оккупирована чернокожими нелегалами (сунься к себе домой — тут же обвинят в расизме). На голову натурально выливают помои, что особенно обидно — прямо из твоего окна…

В миг пролета с вершины карьеры — поверишь, что только сейчас освобождаешься, что видимость жизни уступает место самой жизни. Настоящая жизнь бежит кабинетов. Она в садах, где, затянувшись «Галуазом», сажаешь кусты и деревья, стрижешь траву. Она — в бесконечных застольях с друзьями. В спорах о политике и искусстве до хрипоты, с непременным «Мальбруком…», который никак не уйдет в поход, потому что песню допеть не хватает терпения — надо поднять стаканчик и немедленно выпить. Она на конце карандаша, рисующего солнечного жирафа на стене кафе. Под мостом Сены, где экс-министр прикорнет рядом с изгнанными из его дома иммигрантами.

Настоящая жизнь — это чудные подружки. Среди которых лотрековского вида пожившая добросердечная бандерша (жгуче-рыжая челка в угольных волосах), музицирующая консерваторская барышня, влюбленная в Шуберта, усталая бывшая жена, прелестная девочка с книжкой в окне дома напротив и бесподобная мама, сыгранная звездой французского кино… Мишелем Пиколли.

Пиколли вовсе не старается утрированно изображать пожилую тетеньку, не жеманичает, не меняет голоса. Но восхитительно ненатужно преображается в старую даму из хорошего дома с ридикюлем, любящую сына-лоботряса бескорыстно и безоценочно. Готовую уложить его и друзей-пропойц спать. И даже устроить праздник на лужайке собственного дома, а после пьяной драки залечивать раны пострадавшим… В отличие от непричесанной мизантропии Киры Муратовой в фильмах Иоселиани нет неизлечимой неприязни по отношению к людям. Скорее грустный кивок Бродского: «…все мы бедные сукины дети».

В этом фильме все абсолютно правдоподобно и в той же мере необычайно (как крошечные камео — приветы российским зрителям: Владимир Войнович вносит в кабинет министра мусорную корзину для бумаг; Юрий Рост катает детей в парке на пони, а сам режиссер в белой бороде сажает кусты и деревья и напивается в дребодан с друзьями бывшего министра). Легкий привкус абсурда — фирменный знак Иоселиани. Его кино — вроде бы внимательнейшее наблюдение за анархическим потоком жизни, но заряженное упоительной магией, волшебством преображения прозы быта в рифмы бытия.

У «Садов осенью» долгое дыхание. Вместо привычной икоты современного монтажа — длинные панорамы, минимальное число склеек. Практически каждая сцена, кадр находят в движении картины свое развитие.

Зритель невозможным образом впитывает винные пары, источаемые экраном, и выходит из зала с кружащейся головой, слегка одурманенный невидимым эфиром. Главное — не расплескать это ощущение зыбкой радости, которую источает грустная картина мудрого бражника Отара Иоселиани.

Финал

На лужайке за длинным столом сидят женщины во главе с мамой героя. Камера долго панорамирует эту «женскую вечерю», потом поднимается наверх к залитой солнцем листве и дальше, дальше прямо в небо.

Отар не стал объяснять этой символики: «Сама подумай. Да?». У меня есть субъективная версия. Возможно, философствующий поэт Иоселиани, воспитанный женщинами (мамой, бабушкой и тетей), к слабому полу относящийся весьма неоднозначно, вспомнил постулаты своих собратьев-мыслителей. Например, Шпенглера, утверждавшего, что в древние времена женщина играла роль ясновидящей не потому, что ей было дано предугадать будущее, а потому, что она сама была этим будущим…

P.S. В одном из ближайших номеров — интервью Отара Иоселиани.