Олега ЛОЕВСКОГО в театральном мире России знают все. Житель Екатеринбурга, ежегодно он объезжает театры от Урала до Дальнего Востока, потому что собирает афиши двух фестивалей — «Реального театра» и театров малых городов России. В год смотрит двести спектаклей в академических и не очень театрах, причем последним отдает предпочтение. Известно, что в детстве его, будущего автора диплома «Нравственный конфликт в пьесах Вампилова» (еще был СССР), укачивал слон: родители были из цирковых и любили уходить в гости.

Сейчас Олег Лоевский работает замдиректора Екатеринбургского ТЮЗа по творческим вопросам и похаживает на оживающую Свердловскую киностудию, где в перестроечное время, застав Алексея Балабанова времен изготовления короткометражек о советском Урале, работал «утеплителем» — «утеплял» сценарии. «Новой» этот удивительный человек рассказал о своей любви к театрам малых городов.

— Вы говорили, что вам не важно, где искусство родилось, тем не менее фестиваль театров малых городов России заостряет внимание на «прописке как характере»…

— «Прописка как характер» есть у региональных фестивалей, у фестиваля «Сибирский транзит». В данном случае, на мой взгляд, срабатывают две установки, для того чтобы объединить театры малых городов. Первое — такой фестиваль дает возможность наиболее пристально вглядеться в то, что происходит в театрах необластных центров. Второе — это хитрости финансирования. Наша страна очень большая. Мы это плохо понимаем. Она очень-очень большая. И без особого взгляда на малые города России при таких пространствах обойтись трудно, да и не надо. Но все равно я считаю, что искусство дышит там, где хочет. И тогда малые города ничем не отличаются от столичных.

— А как вы это поняли?

— Я просто стал ездить и смотреть. Увидел, какие замечательные театры в городе Туймазы, в Прокопьевске, Нягани, Орске, Нефтеюганске, Сургуте, Таре, Мотыгине. При этом, например, в Абакане также могут сказать: «А что, есть такой город Мотыгино, и в нем есть театр?». У всех своя гордыня.

Трудно сказать, как формируется творческий состав театров малых городов. Но, как правило, в них собираются люди без столичных амбиций, действительно влюбленные в театр. В театре малого города не высиживают место, потому что там высиживать нечего. В каждом театре малого города есть один-два замечательных артиста, которые в силу каких-то обстоятельств никуда не поехали, и город их знает и любит. Театры малых городов, как правило, хорошо поддерживаются городом изнутри. Алексей Песегов мог тысячу раз уехать из Минусинска, но его театр — часть городского пространства, которое он во многом и создал; когда его театр в первый раз уезжал на «Золотую маску», большая часть города вышла его провожать.

Конечно, когда эти театры приезжают на гастроли в Москву, могут случиться метаморфозы, но это особая тема. Почему провинциальные спектакли проваливаются на гастролях именно в Москве? Потому что ритм Москвы вдруг съедает провинциальный ритм, из-за чего актеры начинают неестественно существовать на сцене. Зал их подгоняет, они начинают куда-то бежать, потом стопориться, и все это производит впечатление пьяных аквариумных рыбок. Даже в Питере легче в этом смысле.

— Город, в котором есть театр и в котором театра нет, — можете описать разницу?

— Где театр, там всегда лучше. А почему? Потому что интереснее и потому что о человеке и для человека. В малых городах это существует в более концентрированном виде. В малых городах вокруг театров собираются странные люди. Это моя версия, она к науке отношения не имеет. Мне кажется, что юродивые, странные люди в претворенном виде существуют в театре. Театр становится в малых городах местом, где странники оседают. И могут существовать, ведь театр — это отдельное социальное устройство, оно с большим миром очень косвенно связано. Ты там можешь ночевать, жить, есть за копейки, можешь что-то делать, участвуешь в творческом процессе.

Актеры в таких театрах очень часто без специального образования. Это люди, в которых вдруг проснулось творческое начало: они хотят создавать, творить, придумывать миры и в них прятаться. Вчера такой человек был осветителем, завтра сыграл Раскольникова, сейчас не пьет, потом запил. Это все какая-то такая жизнь, и если эти театры исчезнут, исчезнет целый космос, появится больше бомжей, спившихся людей, больше трупов.

Вне этого организма я себя-то не очень представляю, а многих людей не представляю вовсе.

Как-то я разговаривал с одним очень крупным чиновником и говорил, что вот закроются благодаря реформе, положим, двести театров, на улице окажутся примерно 40 тысяч человек. Он сказал: «Ну это ж не цифры, это несерьезно». Да, не цифры. Это люди. Я в этом отношении всеми силами, всеми возможностями, которые у меня иногда бывают, поддерживаю такие театры, таких людей и их желание творить так, как они это понимают, как они могут.

— С какими судьбами и с какими зарплатами вы сталкивались в театрах?

— С разными зарплатами. Но полторы-две с половиной тысячи в театрах малых городов — не редкость. А судьбы… Их не пересказать. Но наиболее часто встречающийся сюжет, когда актер, замученный безденежьем, поторгует в ларьке на рынке или займется ремонтом квартир, но через год он снова на сцене. Возвращается.

В малых городах власть ближе к театрам. И это, конечно, помогает им выжить. В малых городах театры не обделены и зрительским вниманием. Но есть театры, на которые никто долго не обращал внимания, не сказал доброго слова, — такой театр загибается, артисты спиваются. Заброшенные дети театра, которые никому не нужны, а главное, сами себе не нужны, производят чудовищное впечатление.

— Как возникла Лысьва в качестве города, принимающего фестиваль театров малых городов? Я-то знаю Лысьву как место, где делают газовые плиты.

— Все зависит от людей. После пожара, после смерти замечательного режиссера и человека Анатолия Савина Лысьвенский театр находился в сложной ситуации. Директором там стал Юрий Милютин, художник по образованию. Он начал строить театр, собирать людей вокруг себя, договариваться с властью. В итоге театр он построил, труппа в надлежащем состоянии, главный режиссер есть. А тогда, чтобы достроить театр, нужны были деньги. И мы придумали с Юрием Милютиным провести фестиваль малых городов не в Москве, а в Лысьве — и обратились в Театр Наций. Нас поддержали Сергей Коробков, художественный руководитель Театра Наций, и директор Михаил Михайлович Чигирь. Вооружившись этой поддержкой, Милютин пошел к начальникам, и они выделили деньги на достройку театра. В итоге и фестиваль хорошо прошел, и театр стоит.

И вообще действительно все зависит от людей. В Верхнем Уфалее (Челябинская область) есть фестиваль и есть театр, потому что там человек по фамилии Фоминых взял на себя ответственность за это. В татарском городе Туймазы в Башкирии артист-педагог (к сожалению, забыл его фамилию) набрал курс и воспитывает актеров, которые играют на татарском языке. Играют замечательно. Я видел их спектакль «Гамлет» в постановке Олега Ханова — в стилизованных национальных костюмах, с учетом национальной психологии. Гамлет-воин готов в любую минуту выхватить кинжал и бьет мать камчой, потому что, если мать нарушила законы рода, сын имеет право ее ударить. Хорошо сделанный, энергичный спектакль.

— С какими типами театров вы сталкивались?

— Театр-секта — мой любимый тип театра. Почему? Это мечта любого театрального человека: подчинить свою свободу режиссеру одаренному, имеющему свое видение театра. Кроме театра Песегова в Минусинске, это театр Праудина, театр Марчелли в Тильзите, но у Марчелли сильны еще элементы братства с хипповым оттенком. Когда-то был похож на секту Воронежский камерный театр Михаила Бычкова.

Есть люди, которые любят театр-завод. Ты пришел на работу, я пришел на работу — давай работать. Я не очень люблю такой театр. Сегодня столичные театры больше всего тяготеют к такому типу. Поработали — по домам или на другую работу. Уже редко встречаются попытки театра-дома. Театр «Около», театр Васильева. Есть фешенебельный театр-дом с евроремонтом у Марка Захарова. И это тоже хорошо. Наш ТЮЗ и большая часть театров в провинции развиваются от спектакля к спектаклю.

В силу того что я объезжаю Россию с Дальнего Востока — Сибирь, Урал, Поволжье, — я знаю очень хорошо и малые города, и большие. Уже нельзя назвать театр, где главный режиссер смог сообщить театру единую стилистику. Если человек долго на одном месте, стилистика выродилась, и крупные имена к концу жизни самоуничтожились. Это беда советского художника, выхолостившегося на одном и том же месте. Ему не надо было ничего доказывать, провоцировать новую энергию. Он получал полуподчиненных людей, и сам он был полуподчинен.

— А как так получилось, что вы стали персонажем, который всех соединяет?

— Я это делал, чтобы было не скучно. Мне всегда интересно было заниматься театром, сейчас уже чуть поменьше, к сожалению. Так получилось: когда я пришел в театр в 23 года, я еще застал стариков, которые что-то мне в голову впихнули. Я общался с провинциальными известными режиссерами и артистами: Борис Ильин, дядя Костя Максимов из Свердловской драмы и много-много других в Кемерове, Омске, Риге. Иронично-закулисное и высокотрепетное отношение к театру было в них. Второй возраст, с которым я совпал лет в 30, — бунтари: Владимир Рубанов, Дмитрий Астрахан, Анатолий Праудин, Михаил Бычков, Борис Цейтлин, Владимир Чигишев, Адольф Шапиро, Вячеслав Кокорин. С ними я увидел и ощутил театр в мессианском порыве. В советское время мы все держали фигу в кармане и что-то такое против советской власти на ее деньги делали. Было целое братство, воспитанное на противостоянии. Кто-то потом долго довоевывал, потому что мог существовать только в противостоянии. Но в основном эти режиссеры — настоящие мастера.

И, конечно, при таком богатом общении с такими замечательными людьми было бы странно не пытаться всех их соединять, искать возможности для реализации самых необычных проектов. Так возник фестиваль «Реальный театр», а потом, с появлением электронной почты, — целая сеть на базе Екатеринбургского ТЮЗа, где мы вместе с директором театра Яниной Ивановной Кадочниковой и моими замечательными помощницами собираем информацию по всем вопросам театра. У нас огромная база пьес, мы знаем, какой режиссер без работы, а какой театр ищет режиссера. Хотя сегодня проблема режиссеров встала наиболее остро. Мы попали в некую демографическую дыру: с 1989 по 1995 год те, кто выпускался как режиссер, за границу уехали, в бандиты ушли, на телевидение. Их нет. В профессии нет тех людей, которым сейчас должно быть 35—40 лет и они поставили по тридцать спектаклей. А есть мои ровесники, 50-летние мальчишки, которые свои главные истории уже рассказали. Олеша писал об этом в «Ни дня без строчки»: «Для писателя наступает такой день, когда темы заканчиваются, а навык писать остается. Что делать тогда? Надо писать мемуары». В театре это невозможно. Режиссура — это история тем, а если нет тем, начинаются имитация, манипуляция вниманием, сумма технологий.

И с другой стороны — совсем молодые ребята, которые поставили 1—2 спектакля. Это козловцы, гинкасовцы, женовачи. За ними будущее, но пока театры боятся доверять им большие сцены. Вот и дыра. И с этой дырой мы живем. Недавно семь театров позвонили мне в один день: помоги найти главного режиссера. А у нас у самих в ТЮЗе нет сейчас главрежа.

— Вы много смотрите спектаклей. Как у вас с театральным пищеварением? Трудно порой проглотить увиденное в количествах, положенных по профессии.

— Я смотрю примерно двести спектаклей в год, не самые большие цифры. Если я понимаю, что у меня есть перенасыщенность плохими спектаклями, переключаюсь на кино и книги, но на каждом спектакле первые 10 минут я счастлив и восхищен, у меня огромный кредит доверия, я еще ничего не знаю. Потом начинаю понимать, что происходит. «У-у-у», — понимаю я и улетаю в космос. Могу потом проанализировать спектакль, умею это, но при этом я в космосе.

Мне интересен разный театр — и театр-праздник, и социальный театр, и актерский, и режиссерский. Любой. Я боюсь потерять этот интерес — интерес к тому, что происходит с конкретными режиссерами, конкретными артистами. Я всю жизнь в театре, но никогда не мог понять, как только что человек с тобой разговаривал в курилке, травил анекдоты, а вот вышел на сцену неузнаваемый и такое там делает. Две вещи поражают меня всю жизнь — актерское перевоплощение и режиссерское сознание.