Роман-изгнанник, «проклятьем заклейменный», принесший автору мировую славу и муку непонимания на родине, вызвавший на себя шквальный огонь критики и открытую травлю. Роман, не принятый Набоковым, упрекаемый Ахматовой. Воплотивший в русской литературе ХХ века образ интеллигента.

Хоть «Живаго» и переиздается ныне, в России экранизируется впервые.

После усыпанной «Оскарами» мелодрамы Дэвида Лина, в которой Живаго—Омар Шариф мыл руки в рукомойнике с раздельными кранами для холодной и горячей воды, традиционного костюмного сериала Би-би-си с 17-летней Кирой Найтли в роли Лары, по сути, это первая попытка современного прочтения книги. Впрочем, авторы отказались от буквальной экранизации (счастливая формула — «по мотивам»).

Свой диалог с Борисом Леонидовичем Арабов и Прошкин ведут из непредсказуемого сегодня. В этой сшибке времен и рифм многие проклятые вопросы, муссируемые из десятилетия в десятилетие обществом, находят свои простые страшные ответы.

В последнее время телеэкран захлестнула волна литературных сериалов. Лучшие из них покорно и пиететно следуют за автором в режиме «слово-кадр». Арабов и Прошкин не пали коленопреклоненно пред светлым образом Бориса Леонидовича. Осмелились на диалог с классиком о том, «кто мы и откуда», о судьбе русского интеллигента и революции, о вине и покаянии, о столкновении поэтического самосознания с веком-зверем.

Не скажу, что безоговорочно принимаю эту работу. Сказываются и сериальный темп съемок, и скромнейший бюджет (4 миллиона на 11 серий исторического фильма), и некоторые вкусовые просчеты. Можно отдельно обсуждать актерские прорывы и полуудачи. Но с ключевой задачей авторы справились: текст, изобилующий авторскими мировоззренческими монологами, рассыпанными в прямой речи, они бережно, однако не рабски перевели на язык кино.

Что более всего занимает авторов фильма? Доминанта — одна из идей романа о том: «кто лич и откуда», о судьбах, движущихся и развивающихся где-то рядом. То одна обгонит другую, то другая, то они схлестнутся в историческом водовороте, то разлетятся в разные стороны. Все переплетено в киноромане: оброненные слова обретают роковую силу, случайные поступки меняют линии жизни. Арабов укрупняет одних героев, других теряет вовсе. Плетет вязь из живых человеческих судеб. Оттого даже третьестепенные персонажи очерчены выпукло, превращаются в узнаваемый генотип. Аскетичный комиссар в пыльном шлеме — старший Антипов, выносящий приговор собственному сыну (сдержанная, взрывоопасная, словно сжиженный кислород, роль Гармаша). Приказчик Аверкий — «человек с ружьем», охраняющий доверенную ему усадьбу от пришлых: красных, белых, серо-буро-малиновых (блистательная, увы, последняя работа уникального актера Виктора Степанова, его практически приносили на съемочную площадку, а роль стала прощанием по-луспекаевски мощного русского характера).

Как и в романе, в фильме есть тот незаметный, тем более поразительный скачок из безмятежной размеренной жизни в повальное безумие. В потерянном рае было Рождество у Свентицких — теплый стеарин, капающий с живой хвои, дом в Сивцевом, чай с птифурами, танцы, поэтические салоны. Тот материк подвергся кровавому наводнению революции. «Утопающие» хватались за соломинку душевного восторга перед абстрактными идеями революции, ее дикой силой…

Выстраивается любопытная симметрия. Три женщины самоотверженно любят Живаго. Трое мужчин безрассудно любят Лару. А сквозь эти любовные перекрестки движется история страны, повернув фары внутрь себя… Ведь ее, истории, по Пастернаку, вблизи не увидишь, она — как трава растет.

Семь прудов любви… «А мелкие мировые дрязги вроде перекройки земного шара… увольте, это не по нашей части». Заблуждаетесь: раздавит, разлучит, сошлет, сотрет в порошок, влезет в частную переписку, проверит на политграмотность, подменит истинное суррогатом. И встанет роковой вопрос: «За что?». Авторы, как и Пастернак, сомневаются: есть ли в самом деле трагическая вина героя? Ведь и к партизанам на 18 месяцев Живаго попадет, словно в наказание, после решения не сразу открываться жене в связи с другой женщиной.

Олег Меньшиков сыграл свою роль. Неровно. Вначале ему вновь довелось представлять неоперившегося юнца — эдакого михалковского юнкера. Потом краски натужного юношества стираются… Не столько старение героя, сколько его погружение внутрь себя, уход от какофонии, расстраивающей гармонию мира. Потомственный дворянин пытается выстоять, проводя в жизнь идею полезности. Айболит с обмороженными руками, заросший до глаз щетиной, отупевший от всеобщего одичания и нестерпимого холода, лечит без разбору: белых, красных, бандитов. Но талантливый диагност догадывается о смертельном диагнозе больной России.

Олег Меньшиков играет не размытую фигуру Пастернака, а Юрия Живаго, совершенно чеховского персонажа. Дилетанта и гениального поэта. Ближе к финалу лицо его изменится до неузнаваемости не по вине морщин и седых патл: «…в нем навек засело смиренье этих черт…». Социальный лишенец, внутренний эмигрант обретет творческую свободу. И стихи прорвутся по-настоящему лишь в финале. Те самые, что копила заветная тетрадь всю жизнь, которая оборвалась в душном трамвае в августе 29-го. Примерно тогда же о самоубийстве размышлял сам Пастернак. Вскоре погибнет Маяковский. Конец 20-х — черта, за которой крах последних надежд. Век лихолетья продолжится за чертой — «трамвай идет в депо».

В фильме без всяких романтических прикрас революция предстает узаконенным смертоубийством. Простейшей низостью с повсеместным назойливым запахом падали и тифозной горячкой. Развенчаны святыни: военной доблести, нравственности, долга перед отечеством. Поезд гонит за Урал, сквозь пространство обезумевшей страны; днем ее колотит белая горячка казацких зверств, в темноте накатывают ночные кошмары комиссарских расстрелов. Встречный убивает встречного, в голодных селах — людоедство. Революция, по Пастернаку, машина, сошедшая с рельсов: колесами растерзала страну, выморозила, замучила голодом, посеяла бездомность и одичание, стерла с лиц выражения. Фанатики, гении самоограничения поднатужились и опрокинули устойчивый миропорядок, дальше — трава не расти — бесы гуляют по России. По Пастернаку, энергия зла направляема большевиками, в киноромане — циниками, подобными Комаровскому, способному ловить свой миг удачи во время Апокалипсиса.

Они — «дети страшных лет России». Юрий, Лара, Тоня, Паша. Не нарицательные представители народной массы — лица собственные. Народ же в фильме еще более, чем у Пастернака, явлен без прекраснодушия, в лике «темноты, зла и свирепости». Невыспавшийся, небритый гегемон сбивается в толпу, охотно, безжалостно, зверски круша общий миропорядок. Среди его вождей и говорящий глухонемой из Зыбушинской республики, и расторопные юристы, подкармливающие огонь революции поленьями идей и денежной бумагой. Первый среди драконьих учеников — Комаровский. Олег Янковский наделяет героя недюжинным умом, неотразимой харизмой. Благодаря невероятной исполнительской оркестровке Комаровский обретает масштаб и полифоничность. Не веря ни в бога, ни в дьявола, он утверждает равенство свободы и беззакония. Гнусный сластолюбец вызывает нежданное острое сочувствие, приоткрыв лишь на мгновение завесу холодного цинизма. За ней — неуправляемая страсть и зависимость от Лары. Многолетняя связь Лары и Комаровского не поддается объяснению, иррациональна, как взаимный гипноз. Эта линия — самая сильная в киноромане.

Лара Гишар Чулпан Хаматовой вовсе не белокурая барышня, как в книжке. Скорее рыжая. Лолитово детство актриса проживает с заметным пережимом (сказывается шлейф юных взбалмошных особ, которых она играет в каждом втором сериале). Шалое, нарочито дерзкое постепенно стирается в «ноющую надломленность», смятение чувств… Чулпан лишена того необъяснимого, завораживающего магнетизма, которым насмерть приковывает мужчин Лара. Для Прошкина в этой теме киноромана важно ощущение недозволенной любви. Не гармонии — скорее неукрощенной стихии, неотвратимого наваждения — очень пастернаковские чувства. «Мы в книге рока на одной строке». Лара и Тоня противоположности (Тоня Варварой Андреевой выписана сухой кистью, со сдержанной внутренней силой), две стороны жизни Живаго, которую судьба подбрасывает в воздух, как монетку, а она падает ребром и катится-катится в никуда…

Что еще остается после многочасового просмотра? (Фильм издан в двух «томах» на DVD, и это лучший из вариантов киносеанса — без прокладок и памперсов, которыми телевидение его прослоит.) Останется рябина в снежном лесу, протестующая замершей красотой против суетливой деловитой бойни. Сосновая ветка, в которую будет целиться примерзший к окопу Живаго, дабы не попасть в белого юнкера, да неловкий юнкер сам поймает пулю. Трескучая от мороза и смерти страшная серия в партизанском отряде. Примерзшие к деревьям лучи солнца. И поразительно безоружная истина — луч света в депрессивном финале — стихи. В них бессмертная связь между смертными, «свет повседневности» в жизни тех людей, что были одновременно свидетелями, жертвами, виновными, обвинителями и защитниками…