Россия будет прирастать Сибирью и допечатками. Если б российские издатели не верили в это — не выпускали б столько хороших книг. Все пробными, почитай, тиражами: от 500 экз. до 5 тысяч.

О романах Уильяма Стайрона и Эльфриды Елинек рассказываем подробно. Но список новинок (попавших и не попавших на стенды ММКВЯ-2005) куда длиннее. В издательстве «Артист. Режиссер. Театр» вышли мемуары Питера Брука «Нити времени»: история жизни режиссера переплетена с рассказами о воздействии столь разных современников, как Гурджиев, Жан Жене, Лоуренс Оливье. «Вагриус» выпустил в серии «Мой XX век» книгу воспоминаний Анджея Вайды (последняя глава посвящена свежим московским впечатлениям и «Бесам» в «Современнике»).

Картина мира, создаваемая теперь отечественными издателями, актуальна и стереоскопична. «XX век» Вайды, Брука, Стайрона продолжается XXI веком молодых писателей. В «НЛО» вышли любопытные записки венгра Петера Зилахи «Последний окножираф». Эти репортажи из бушующего Белграда 1990-х, смешанные с иронически-любовными воспоминаниями о детстве в Будапеште 1970-х и «феньками» о феномене Восточной Европы, переведены на 14 языков, мультимедийная версия шла на Бродвее.

«Феномену Восточной Европы» посвящен и роман двадцатилетней польки Дороты Масловской «Польско-русская война под бело-красным флагом» («Иностранка»). В Польше книга о кипении баров, вокзалов, толкучек 2002 года, где каждая конфета кажется фантиком-пустышкой, а у девиц в потаенных местах пылает неоновая реклама, стала бестселлером.

Так что профессия издателя в России остается джентльменской. Но все-таки на данном этапе требует не меньше храбрости, чем в 1970-х — участие в самиздате.

Это снова о цифрах. Читателю пора вспомнить лозунг «Голосуй, а то проиграешь!». За наличие хороших книжек голосуем мы. Потребностью в них.

Прямой репортаж из сознания раба

Уильям Стайрон. «Признания Ната Тернера». Роман. – Спб.: Лимбус-пресс, 2005

Чем чаще ведешься на надпечатку «бестселлер», тем больше уважаешь мыло Camey, «Марс», «Тайд» и майонез Calve. Эти бренды не нуждаются в столь лихорадочном обновлении линейки продукта, как издательские. А значит, их клипы-ролики не на 100% врут. И вот мыло, майонез, etc. отсвечивают в супермаркетах всея Руси, не меняя рецептуры лет по десять.

А какой полиграфический продукт 1992—2005 гг. может похвастать сходным… ну пусть не спросом, но хоть товарным долголетием?

Так вот: книги Уильяма Стайрона вдруг резко вышибают нас из веселой компьютерной бродилки «Бульварное кольцо-2005». В иную реальность, где за сравнение знаменитого романа с раскрученным батончиком не надо и канделябрами бить. Там такое сравнение самому не приходит в голову.

Не считая ранней повести «Долгий марш», Уильям Стайрон (р. 1925) написал четыре романа: «Сойти во тьму» (1951), «И поджег этот дом» (1960), «Признания Ната Тернера» (1967), «Выбор Софи» (1976—1979). Этим четырем книгам в США посвящены семь монографий и четыре выпуска филологических журналов. Диссертациям и статьям счету нет.

«Признания Ната Тернера» (Пулитцеровская премия, 1968) и «Выбор Софи» входят и в «Оксфордский путеводитель по американской литературе», и в Гарвардский список «100 лучших романов ХХ века».

Но самый поразительный для русского читателя-2005 знак признания: «Выбор Софи» — роман об Освенциме, который ранит сознание, как заряд картечи, — набрал в США 1979—1981 гг. тираж два миллиона.

700-страничный том. В эпоху яппи. До выхода фильма с Мерил Стрип.

Цифра кое-что говорит и о читателе. О коллективном разуме нации.

Судьба воздала автору за труд и храбрость. Он и сам расплатился по полной… Уильям Стайрон много лет молчал. Пребывал во тьме. Именно «Выбор Софи» и Нат Тернер так располосовали разум автора.

На 500 страниц «Ната Тернера» у Стайрона ушло семь лет. С ранними подступами — двадцать лет. Семейная память и почва (юг США, Виргиния). Чувство вины потомка плантаторов. «Ярость и скорбь по столь многим, кто… стучался в мое сознание и требовал быть оплаканным». Писательское бесстрашие, с которым Стайрон спускался на аппельплац концлагеря, в сознание героини, оставившей в Освенциме двух детей. И в извилины мозга Ната Тернера — вождя самого жестокого бунта рабов в истории США.

«Признания Ната Тернера» переведены на 20 языков. Русский — 21-й. Перевод В. Бошняка. Тираж — 3 (три) тысячи. Подозреваю, что заработать на книге «Лимбус-пресс» не рассчитывал. Вроде бы — из книг Стайрона эта по сюжету от русской аудитории дальше всех… («Выбор Софи» у нас все-таки вышел в 1991-м. Самый светлый роман Стайрона «И поджег этот дом» — в конце 1980-х, в блестящем переводе Виктора Голышева.)

Но: «Нат Тернер» ясно напоминает, что такое настоящая проза.

Да и так ли далек от нас роман о восстании рабов в Виргинии 1831 года?

В крепостной России его назвали бы «дворовым». Внук девчонки, захваченной работорговцами в Гвинее, сын кухарки в доме гуманного плантатора — Нат обучен чтению господами. Из принципа. Ни среди соплеменников, обреченных рано отупеть от 12-часовой работы на тяжелой земле обедневшего штата, ни среди белых места Нату Тернеру в 1820-х нет.

Он очень любит свой народ. Только содрогается от его речи и его запаха.

Тема Стайрона — «та важнейшая область души, где чувству братства противостоит абсолютное Зло». Главная ипостась Зла в «Нате Тернере» — наверное, в том, что человеческое существование, культурное цветение меньшинства (всегда и везде?) стоит на чьем-то рабстве и расчеловечивании.

В книге чувствуешь сопротивление материала: скудной, жаркой, болотистой земли, которую треплет кризис. Бедной, грубой, дичающей земли.

Чтобы мисс Маргарет читала Водсворта и разбирала книги по агрономии, привезенные из Старого Света, сотня «цветных» должна скрести сохой эту землю. У них нет человеческого статуса. Человеческого облика тоже.

Цветение культуры, легенда «старого Юга», батист и портреты предков — все стоит на негласном общественном договоре. На вычеркнутых. На нелюдях.

В день бунта Нат размозжит

18-летней Маргарет голову колом. Убьют еще полсотни белых — среди них чуть не половина детей.

Ведь кто-то из «вычеркнутых» всегда учит буквы. Берет в руки Библию. Как правило — из рук господ, гуманных господ. Нат Тернер (и в этом, кажется, главный нерв романа) — живой спазм эмансипации. Его социальное рождение мучительно: кровь, слизь, слезы, унижение, чужеродность «своим» и «белым».

Он, как библейский пророк рабов, готовит умы к Исходу — к бунту. Бунт вспыхнул: Билл, природный убийца, отбирает у Ната-Проповедника власть. Народ творит то… что и должны творить вычеркнутые из людей от рождения.

«Перед разграбленной руиной какой-то усадьбы в дальнем захолустье я увидел прежде незнакомого молодого негра, причудливо разодетого: в перьевом боа и кителе армейского полковника; он был пьян настолько, что, едва держась на ногах и дико хохоча, мочился в открытый рот мертвой седовласой старушки — распростертая на цветочной клумбе, она все еще сжимала в объятиях ребенка, — и я ничего тогда не сказал этому негру, только развернул коня и подумал: это из-за тебя, бабка, мы не научены воинской доблести…».

Позже плантатор Барроу будет носить кошелек из кожи Ната Тернера.

Все исторически объяснимо. Но Стайрон точно сам идет через это. Отказывается от спасительного дара отстранения, чтоб влезть в шкуру Ната.

Потомок плантаторов того же округа, он пишет не только о 1831 годе. Этот спазм эмансипации, мучительное социальное рождение с оскоминой унижения всегда происходит где-то в мире. Оно неостановимо. И всегда находится новый Нат, Моисей бунта — Стайрон прописал архетип вечного характера.

И некий золотой век снова цветет на нелюдском гное «вычеркнутых».

Можно вспомнить усадебную культуру. А можно «золотой миллиард».

«Меня будут читать и через сорок лет», — сказал Стайрон в 1970-м. Критика осудила его за самонадеянность. Но многое и в 2005 году еще яснее видно через «Признания Ната Тернера» — и Лондон, и Новый Орлеан.

Да и «наше все». Как старый антонов огонь, так и новые фурункулы.

Потому роман и зрел на родовой почве Виргинии двадцать лет. Потому и переведен на двадцать один язык (включая даже 3000 экз. на русском).

И Стайрон замолчал потому же. Поднял этот смысл. Надорвался.

Европа после заката

Эльфрида Елинек. «Алчность. (Развлекательный роман)». Пер. с нем. Татьяны Набатниковой. — СПб.: «Амфора», 2005

«Женщина хочет чувствовать себя защищенной, но в то же время свободной. Она хочет чувствовать еще много чего, мне очень жаль, но не удастся» — реплики Эльфриды Елинек в романе «Алчность» (2000) точны и жестоки, как ланцет патологоанатома или бритва ее Пианистки.

Проза Елинек то ли порождает, то ли отражает большой стиль миллениума. Здесь сам взгляд уже сформирован минимализмом, стеклом и сталью хай-тека, хирургической белизной как бы жилых пространств, почти изгнавших из себя цвет и предельно упростивших линию. Ни лиц, ни выписанного предметного мира. Проза течет, как быстрый и холодный ручей с мертвой водой. В воде бьет хвостом мысль-мутант. Осторожно, она отравлена.

Хоть этот автор и вырос в стеклянном доме, его призвание — бросать камни. Диагнозы, предложенные Абендланду, беспощадны. (Если «Закат Европы» отражен в старом золоте Рильке, то Елинек — уже химическое белое каление в ночи, галогенный плафон в круглосуточном супермаркете.)

Чуть ли не самое интересное: мера признания этой затворницы и человеконенавистницы. Нобелевская премия-2004, звание «Мировой драматург года», премии Белля, Бюхнера, Гейне, Кафки. Что там вычитали столь важное?

Кстати, с «нобелиатом-2003», Дж.М. Кутзее, Елинек повенчана общей темой: анемия и внутренняя пустота «цивилизованного человека» сегодня.

Фабула «Алчности» проста. Сельский жандарм имеет успех у дам вверенного ему округа в Штирии. Для среднего человека узаконено право «хотеть всего» — жандарм и хочет всего. Он хочет дом одной дамы. Та не против, но по формуле «прочные стены — прочные отношения».

У жандарма уже есть два дома. Но третий мог бы отойти внуку. Благо внук учится хотеть всего. Он еще мал. Его воспитание родина и ТВ начали с алчности к печенью: хотеть всего — мотор цивилизации.

Так как дед-жандарм действительно хочет всего, он хочет и юную Габи. Габи тоже хочет всего. А дама-домовладелица согласна на товарообменные отношения между полами. Ей есть что предложить. Ей это даже удобно. Но…

Да что пересказывать социальный триллер? Добром не кончится.

Возможно, книга написана ради нескольких блестящих страниц. Автор сравнивает их со знаками на горных серпантинах: «Осторожно: осыпь!».

«Ох уж эта Австрия! Вся она, за сотни и тысячи лет, под подошвами пронизана шахтными проходками… Всем этим мы обязаны горнодобывающей промышленности — что мы такие пустые… Мы вынули из нее всю сердцевину, выпотрошили, а из ее внутренностей чего только не состряпали. Верите ли, измололи эту и некоторые другие горы прямо в детскую присыпку. Большое перестало быть великим, оно теперь будто бы для маленьких сделано.

…А мы, фаны горы, машем руками и ногами, чтобы наши подопечные сняли нас, как спелые плоды, когда придет время. Гора грядет. Мы ничего не сможем сделать, разве что провести с ней разговор на эту тему».

Ах, эта величественная альпийская вершина с ее кирхами, трактирами, вишневым пирогом, диснеевскими новоделами замков Людвига Баварского, коровами и туристами, гномами и горняками, мощью и уютом…

Живая модель дорогих рождественских игрушек «золотого» XIX века («долины Альп» и ставили возле елок). Родина автора. Почва — пустая, изрытая изнутри техническим гением Европы, ее неутомимой предприимчивостью. И алчностью цивилизации. Для Елинек все это почти синонимы.

В почву, сохранившую сверху благообразие, изрытую изнутри, проваливаются благообразные дома, частная собственность. Что еще пророчит Елинек? Или просто на очередном витке подъема в гору модной стала интересная бледность Кассандры? (Это с Абендландом случалось и прежде.)

Пока что «Амфора» анонсирует скорый выход на русском романа «Дети мертвых». Книга — о Вене, населенной призраками людей 1930-х годов вперемешку с их благополучными потомками 1990-х. «Дети мертвых» имеют репутацию главного (и самого злого) романа австрийской писательницы.

Видимо, в «Детях мертвых» и будет скрыт окончательный диагноз. По крайней мере, диагноз Эльфриды Елинек как большого прозаика.