А президент на саксе…

Билл Клинтон. Моя жизнь. — М.: Альпина Бизнес Букс, 2005. — 1088 с.

Блин Клинтон, Клин Блинтон: язык не соврет, саксофонисту у нас симпатизировали. Он и в анекдоты вошел. Но мемуары оказались интереснее. Энергично-суховатая хроника президентства, история борьбы с республиканским большинством в конгрессе — ценный источник для политолога и историка.

Интереснее всего читать о контроле качества воды, о стипендиях в 1000 долл. для 5% лучших выпускников школ, о налоговых скидках для семей студентов, о том, как число живущих на пособие уменьшилось с 14 до 5,8 млн человек (для этого было инициировано движение предпринимателей «От социального обеспечения к трудовому сотрудничеству»), о медстраховках для 5 млн детей.

Клинтон называет все это «инвестициями в будущее».

«Во имя тех, кто трудится и платит налоги, растит детей и соблюдает законы… Я — продукт этого среднего класса», — заклинал он в 1992-м, мотаясь на автобусе по США с Хиллари, будущим вице-президентом Гором и его женой. Четверо снова чувствовали себя студентами 1960-х. Предвыборная гонка напоминала разъезды по стране Кена Кизи с его безумным автобусом.

Не без пиара… Позже, играя в баскетбол с темнокожими подростками в гетто, президент захватит с собой фотографов.

Так ведь и у нас «друг Борис» покорил сердца электората, раз проехав по Москве в автобусе. Но продолжение по-американски явно было адекватней.

Первая половина книги — о Клинтоне как «продукте среднего класса». Сын медсестры из южного захолустья, подросток, помешанный на летних лагерях Американского легиона с «деловыми играми» в губернаторов и сенаторов, студент, перегоняющий «бьюики» по стране, чтобы подработать, стипендиат Родса, молодой губернатор штата Арканзас.

Герой неотделим от фона — от фермеров, бакалейщиков, джазистов, автослесарей, левых интеллектуалов, ветеранов Второй мировой и Вьетнама, скрупулезных судей, школьных приятелей — итальянских и ливанских иммигрантов, старых пуританок, посвятивших всю жизнь начальной школе…

«Нужна целая деревня, чтобы вырастить одного ребенка» — эту пословицу, как выясняется, часто повторяет Хиллари. «Деревня Клинтона» населена упрямыми, работящими и храбрыми людьми.

От деда-возчика, который плакал от стыда в годы Великой депрессии, когда не мог купить дочке платье к Пасхе, до Зела Миллера с его рассказом: «Мой отец, который работал учителем, умер… оставив молодую вдову с двумя маленькими детьми, однако благодаря вере моей матери в Бога и голосу Рузвельта по радио мы держались. После смерти моего отца мать своими руками расчистила небольшой участок земли».

Нужно добавить, что Зел Миллер стал губернатором Джорджии.

Клинтон работал над книгой с талантливыми людьми. Видно влияние «нового журнализма» 1970-х: первые 500 страниц — документальный роман со звуками, запахами, острыми словечками, ужинами на веранде, кварталами Нового Орлеана, кампусами, ночными кафе на автозаправках.

Хеппи-энд и мессидж первой половины книги — инаугурационная речь героя: «В Америке нет ничего плохого, чего нельзя было б исправить на основе того хорошего, что есть в Америке».

«Человеческий капитал имеет сейчас куда большее значение, чем физический… Для того чтобы Америка стала сильной, необходимо возродить… ясное представление о взаимных обязательствах», — свои восемь лет в Белом доме Клинтон трактует как реализацию этих слов.

Ну-с… в России все это явно будут читать со скепсисом. Точно по строкам У.Б. Йейтса, которые цитирует Клинтон: «Слишком долгое жертвоприношение способно превратить сердца в камень».

Образ врага

Сост. Лев Гудков. М., ОГИ, 2005

Фундаментальные исследования историков и социологов о «немецко-русских образах врага в плакатной пропаганде 1930—1950-х», о «чеченской войне в дискурсах массовой культуры России», о полонофобии XIX века, о громокипучей коммунальной жизни и других болевых точках массового сознания предваряются статьей составителя, известного социолога Льва Гудкова, «Идеологема «врага». «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции». Сборник вырос из материалов «круглого стола» «Полит.Ру» и ОГИ. Но вообще-то он вырос из жизни…

Московские сказки

Александр КАБАКОВ. М., «Вагриус», 2005

Кот в сапогах стал политтехнологом. Бригады молдавских, украинских и таджикских шабашников возводят на Ленинградском проспекте Вавилонскую башню с пентхаусами. «Фольксваген-Пассат» с голландскими номерами тихо и грозно рассекает по Москве, подфарники горят, как огни святого Эльма.

«Фантастика» Кабакова — самая реалистичная его книга, с самым острым чувством времени, места, детали, смеси одежд и лиц Москвы.

Темза раскрыта

Питер АКРОЙД. Лондон. Биография. — М.: Изд-во Ольги Морозовой, 2005

Этот город на полвека старше самой христианской веры. Однако за двадцать веков его деятельной жизни только один лондонец, архиепископ-мученик Томас Беккет, причислен к лику святых.

Первая гипотеза по сему поводу: ну и вертеп! Как это он две тысячи лет стоит без праведника? И у нас тут не парадиз. Но святых москвичей (всего за восемь веков) назову одиннадцать душ… Да нет, больше.

Но, возможно, твердость духа, мужество и милосердие в Лондоне не канонизировались именно потому, что были там не очень в диковинку?

Вон летит по лестницам Диккенс, вон бредет из Ноттинг-хилла на Флит-стрит г-н Честертон, лично знакомый с Духом Рождества, а вот королева-мать ведет санитарный фургон под бомбами 1940 года.

Где-то между вертепом и игрушечной мастерской, между преисподней ярмаркой и кирпичной цитаделью труда и долга и располагается Лондон в 900-страничной книге Питера Акройда.

Это не линейная история города. Тем более не путеводитель (хотя бродить по Лондону, начитавшись Акройда, вероятно, высокий кайф).

Это записки квартального психоаналитика. Спектрограмма ночного зарева над городом. И эссеистика высшего полета.

Наконец, это антикварная лавка выписок, музей оловянных солдатиков и восковых фигур: преступники, филантропы, поэты, лодочники, городские сумасшедшие… Акройд не зря цитирует романиста Артура Макена: «Тот, кто не способен найти диковин, тайн, чудес, новых миров и неизведанных царств на улицах, прилегающих к Грейз-инн-роуд, не получит этих секретов нигде, даже в сердце Африки».

Вся книга — об этом.

Римские руины под алтарями церквей, Великая Чума и Великий Пожар, крики уличных разносчиков (среди них в XVIII веке славился ростом и ярким пером на шляпе некто Тидди-Долл — он торговал имбирными коврижками и погиб на зимней ярмарке, провалившись в полынью на льду Темзы)… Дьявол самолично присутствует на спектакле по «Доктору Фаусту» Марло в гостинице «Прекрасная дикарка» на Ладгейт-хилле. Лондонские няни 1900 г. водят детей в почтовое отделение вокзала Чаринг-кросс. Там служит на штатной должности полосатая кошка. Мурка лижет марки, и в этом скромном ремесле равных ей нет.

…А Летучий Пирожник 1820-х, который выскакивал из-под арки на мостовую с боем полуденных часов и до вечера метался меж кебов и «эгоисток» с криком: «Купите! Купите! Купите!».

А уроженец Вест-Индии, который уже на памяти Акройда ходил по Кенсингтон-Черч-стрит в одежде из серебряной фольги, с привязанными к запястьям воздушными шариками. А палитра туманов (им посвящена отдельная глава, как и цветочницам, и табачным лавкам, и подземке, и старым картам города, и кофейням, и средневековому фаст-фуду).

История столицы и национальный характер здесь объясняют друг друга. Лондон насыщается бараниной, вальдшнепами, сливами, угрями, ячменным хлебом и пудингом, как Робин-Бобин-Барабек. Лондон глотает и людей: нет трущоб страшнее… И вряд ли случайно Маркс и Ленин именно здесь писали о социализме. Но сам Лондон устоял.

Может быть, потому, что там в XII веке ставили на час к позорному столбу молочниц, смешивающих первосортное масло со старым. А в 1377 году утвердили цеховой устав, согласно которому любой, «кто имеет привычку подолгу лежать в постели и, вставши с нее, не работает… а вместо того идет в трактир… будет изгнан из сего общества навеки». При этом только член профессионального сообщества мог быть свободным горожанином.

Со времен Елизаветы I в Лондоне старались держаться принципа: «Одна семья — один дом». И веками почти выдерживали этот принцип.

Сколько веков стоит город, столько и принимает волны иммигрантов. История «лондонской ассимиляции» — еще одна сквозная тема книги, доведенной автором до бомбежек 1940–1944-го, до бедности, предельной усталости и угрюмства первых послевоенных лет, до цветения молодежной культуры 1960-х и расовых бунтов 1980-х. Почти до наших дней.

«Последней осенью XX века на площади Эксчейндж-сквер в Бродгейтском комплексе, расположившись на площадке для представлений, играл вест-индский эстрадный оркестр; рядом служащие Сити, прежде чем отправиться по домам, выпивали в пабе. Под громадной аркой Биржи мужчина и женщина танцевали под музыку оркестра… Ниже площади виднелись платформы станции «Ливерпуль-стрит», у которых останавливались поезда, а за зданием Биржи на фоне неба ясно вырисовывался шпиль церкви Сент-Ленард-Шордич. Можно было только гадать, сколько разных времен, сколько ритмов сосуществует на этом малюсеньком участке».

И — как всякая хорошая книга о любви — «Лондон» заражает своим пылом.

Очень хочется хранить то же отношение к львиным головам и билбордам, старым гравюрам и плакатам Моссельпрома, призракам и подросткам того «великого лабиринта из камня и плоти», в котором блуждаешь сам.