Году в пятидесятом мы с Фазилем Искандером не только шлялись в оперетту на «Сильву», но и ходили к легендарному Борису Слуцкому, который, по рассказам, в конце войны первым, опередив основные части, ворвался в Будапешт на джипе всего-навсего с несколькими солдатами и принял капитуляцию целой дивизии.

Слуцкий зарабатывал на жизнь какими-то радиопередачками и переводами, ютился в очередной снимаемой им комнатенке на Трубной, и на подоконнике, придавленные, чтобы не разлететься, жестяной банкой болгарских помидоров, очищенных от кожуры каким-то волшебным способом, неизвестным советским людям, лежали отпечатанные на машинке, казавшиеся безнадежно непечатными стихи, которые хозяин милостиво раздавал молодым гостям. Стихи эти как будто были написаны на особом рубленом, категоричном «слуцком» языке.

Я был политработником.

Три года.

Сорок второй.

И два еще потом.

Политработа — трудная работа.

Работали ее таким путем:

Стою перед шеренгами неплотными,

рассеянными час назад в бою,

перед голодными,

перед холодными

голодный и холодный.

Так стою!

Сама фронтовая судьба политработника научила его резкому начальственному стилю приказов, агитационных речей. Но содержание было совсем не похоже на журнальчик «Спутник агитатора». С этого подоконника и Фазиль, и я брали впоследствии и первые антисталинские стихи, которые мы видели в жизни, и первые в нашей жизни стихи на еврейскую тему «Евреи хлеба не сеют…», и стихи о польских солдатах Андерса, о каких раньше мы и слыхом не слыхивали, бросающих красные советские тридцатки в Каспий, и замораживающую балладу «Лошади в океане».

Слуцкий сразу раздвинул перед нами и формальные, и тематические границы поэзии, и мы оба увидели, что она на самом деле — бескрайна. Мы оба спрыгнули с подоконника Слуцкого, на котором лежали его стихи, придавленные банкой с болгарскими томатами.

Подцепляя однажды ложкой такой сочащийся алым соком томат, освобожденный от сковывающей его оболочки, Слуцкий сказал: «Вот и поэты должны быть бескожими, как болгарские томаты!». Я запомнил это навсегда. А ты, Фазиль?

Слуцкий — уникальный поэт, превращающий в поэзию самую что ни на есть, казалось бы, антипоэтичность. У него не было ни грациозности Пушкина, ни есенинского раздирания рубахи на груди, ни тютчевско-ходасевической застегнутости поэтической формы на все пуговицы, ни блоковской или «полублоковской вьюги» (выражение А. Межирова). У него не было ни одного стихотворения о любви к женщине, подобно вроде бы полярному ему Твардовскому, несмотря на то что я сам был свидетелем, как Слуцкий трогательно любил свою жену Таню, безвременно ушедшую из жизни.

Он старался изгнать любое проявление сентиментальности из своих стихов, что, впрочем, наводило на мысль о том, что он постоянно борется с ней. В Слуцком было столько любви к жизни, ко всему новому — и к молодым художникам (он в этом разбирался почти профессионально), и к нам, молодым поэтам. Один его ученик — Станислав Куняев — расплатился с ним особым видом благодарности: патологическим антисемитизмом. Слуцкий любил не только живых, он умел любить и мертвых, и во многом именно благодаря ему были воскрешены имена погибших на войне Кульчицкого, Когана, Отрады, Майорова, многих других.

У него не было никаких извивов — сплошные прямые линии, иногда перечеркивающие одна другую. Такой перечеркивающей линией был единственный потрясший его друзей и читателей поступок — выступление против Пастернака на собрании, единогласно исключившем великого поэта из Союза писателей. Не думаю, что это был страх или желание кому-то угодить, — скорее всего, убеждение, что Пастернак, некорректно забыв о корпоративной этике, «предал» либеральную интеллигенцию, которую надо резко отделить от Пастернака и этим спасти от расправы, — иначе это могут в своих целях использовать сталинисты и повернуть историю вспять.

Это была политкомиссаровская логика — пожертвовать солдатом, чтобы спасти роту.

Когда объявили, что после перерыва будет выступать Слуцкий, мой герой и учитель, я был уверен, что он выступит против всех — в защиту Пастернака, — и испугался за него, ведь он был членом партии, и его могли бы исключить, а это бы означало конец печатания.

Я подошел к нему и сбивчиво шепнул: «Борис, ради бога, будь осторожнее…», на что он с расстановкой ответил каким-то жестяным, несвоим голосом: «Я… выступлю… правильно…». Каков же был мой ужас и всех, кто его любил, когда он начал с преступно детской в этой обстановке, вымученной полуостроты: «Шведская академия отомстила России за поражение под Полтавой, дав Нобелевскую премию Пастернаку…» (цитирую по памяти). У меня все помутилось в голове, и я затем, как сквозь туман, потрясенно увидел, что выступавший вослед Мартынов вдруг развернул какую-то итальянскую газету и показал в доказательство вины Пастернака перед родиной то, что портрет поэта был напечатан рядом с фотографией Чан Кай Ши. Мои два любимых поэта-героя рассыпались у меня на глазах.

Я был должен Слуцкому не помню сколько денег — он часто меня выручал. Сразу же, как только кончилось собрание, я наскреб эту сумму, подошел к нему на улице и громко, чтобы слышали другие, сказал: «Это то, что я должен тебе… Тридцать сребреников за мной». Он выслушал меня с мертвым лицом, с которым ему было суждено жить еще 28 лет. Он сам написал об этом так, осознав то, что с ним произошло: «Ангельским, а не автомобильным сшиблен я крылом».

Стоящая на могиле скульптура Вадима Сидура похожа на автопортрет Слуцкого, который он сделал бы сам, если бы принадлежал к этой профессии. В скульптуре много от политкомиссаров — это лицо человека, принимающего решения и действующего соответственно с ними. Но это только часть правды про Слуцкого. Он был одним из лучших «комиссаров в пыльных шлемах», но все-таки чувство «коллективной пользы» подводило всех, кто «ради дела» может пожертвовать хотя бы одним человеком.

Я жесточайше осуждаю себя за то, что был так по-мальчишески жесток, да к тому же и на людях, со своим учителем. Я не имел права его не осудить, но должен был это сделать, не унижая его, а помогая выбраться из ямы, в которую он сам себя столкнул. Ведь все-таки это была его первая и последняя ошибка. Он сам исказнил себя за нее.

К счастью, мы снова начали через пару лет общаться с Борисом, но он уже стал другим человеком — он оказался нравственно за гранью жизни, жил одиноко, мучительно писал, а перед смертью перестал писать и даже читать.

Б. Слуцкому

Однажды мы спали валетом

с одним настоящим поэтом.

Он был непечатным и рыжим.

Не ездил и я по Парижам.

В груди его что-то теснилось –

война ему, видимо, снилась,

и взрывы вторгались в потемки

снимаемой им комнатенки.

Он был, как в поэзии, слева,

храпя без гражданского гнева,

я справа, казалось, ключицей

меня задевает Кульчицкий.

И спали вповалку у окон

живые Майоров и Коган,

как будто в полете уснули

их всех не убившие пули.

С тех пор меня мыслью задело:

в поэзии ссоры — не дело.

Есть в легких моих непродажный

поэзии воздух блиндажный.

В поэзии, словно в землянке,

немыслимы ссоры за ранги.

В поэзии, словно в траншее,

без локтя впритирку —

страшнее.

С тех пор мне навеки известно:

поэтам не может быть тесно.

Евг. ЕВТУШЕНКО

БОРИС СЛУЦКИЙ

1919—1986

Я строю на песке, а тот песок

еще недавно мне скалой казался.

Он был скалой, для всех скалой остался,

а для меня распался и потек.

Я мог бы руки долу опустить,

я мог бы отдых пальцам дать корявым.

Я мог бы возмутиться и спросить,

за что меня и по какому праву…

Но верен я строительной программе.

Прижат к стене, вися на волоске,

я строю на плывущем под ногами,

на уходящем из-под ног песке.

1952

Бог

Мы все ходили под богом.

У бога под самым боком.

Он жил не в небесной дали,

Его иногда видали

Живого. На мавзолее.

Он был умнее и злее

Того — иного, другого,

По имени Иегова,

Которого он низринул,

Извел, пережег на уголь,

А после из бездны вынул

И дал ему стол и угол.

Мы все ходили под богом.

У бога под самым боком.

Однажды я шел Арбатом,

Бог ехал в пяти машинах.

От страха почти горбата,

В своих пальтишках мышиных

Рядом дрожала охрана.

Было поздно и рано.

Серело. Брезжило утро.

Он глянул жестоко, мудро

Своим всевидящим оком,

Всепроницающим взглядом.

Мы все ходили под богом.

С богом почти что рядом.

Хозяин

А мой хозяин не любил меня —

Не знал меня, не слышал и не видел,

А все-таки боялся, как огня,

И сумрачно, угрюмо ненавидел.

Когда меня он плакать заставлял,

Ему казалось: я притворно плачу.

Когда пред ним я голову склонял,

Ему казалось: я усмешку прячу.

А я всю жизнь работал на него,

Ложился поздно, поднимался рано.

Любил его. И за него был ранен.

Но мне не помогало ничего.

А я возил с собой его портрет.

В землянке вешал и в палатке вешал —

Смотрел, смотрел, не уставал смотреть.

И с каждым годом мне все реже, реже

Обидною казалась нелюбовь.

И ныне настроенья мне не губит

Тот явный факт, что испокон веков

Таких, как я, хозяева не любят.

1954

Про евреев

Евреи хлеба не сеют,

Евреи в лавках торгуют,

Евреи раньше лысеют,

Евреи больше воруют.

Евреи — люди лихие,

Они солдаты плохие:

Иван воюет в окопе,

Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства,

Скоро совсем постарею,

Но все никуда не деться

От крика: «Евреи! Евреи!».

Не торговавши ни разу,

Не воровавши ни разу,

Ношу в себе, как заразу,

Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала,

Чтоб говорили нелживо:

«Евреев не убивало!

Все воротились живы!».

Ключ

У меня была комната с отдельным ходом.

Я был холост и жил один.

Всякий раз, как была охота,

в эту комнату знакомых водил.

Мои товарищи жили с тещами

и с женами, похожими на этих тещ, —

то слишком толстыми, то слишком тощими,

серыми и однообразными, как дождь.

С каждым годом старея на год,

рожая то сыновей им, то дочерей,

жены становились символами тягот,

статуями нехваток и очередей.

Мои товарищи любили жен.

Они вопрошали все чаще и чаще:

— Чего ты не женишься? Эх ты, пижон!

Что ты понимаешь в семейном счастье?

Мои товарищи не любили жен.

Им нравились девушки с молодыми руками,

с глазами, в которые, погружен,

падаешь, падаешь, словно камень.

А я был брезглив (вы, конечно, помните),

но глупых вопросов не задавал.

Я просто давал им ключ от комнаты.

Они просили, а я — давал.