Был у меня друг — старый английский летчик Эльф Беннет. То есть звали его Хьюберт Томас Беннет, но за легкость характера и незатейливость нрава был он в молодости прозван Эльфом и так Эльфом и прожил всю свою долгую ровно девяностолетнюю жизнь. Профессия летчика приохотила Эльфа к путешествиям, он много раз бывал в Советском Союзе и когда-то, теперь уже чуть ли не полвека назад, приобрел себе здесь зимнее пальто.

Это было пальто польт — темно-синий неизнашиваемый драп, каракулевый воротник с сединой, достойные черные круглые пуговицы в два ряда. Пальто предназначалось только для поездок в СССР, а потом и в Россию; все остальное время оно стояло в углу лондонской квартиры, спокойно дожидаясь своего часа. С пальто никогда ничего не происходило, и даже петли не требовали ремонта. Но однажды на платформе станции Петровский Завод, что в Восточной Сибири, один несознательный местный житель, пытаясь не упасть, схватился за пуговицу Эльфова пальто, выдрал ее и, сжимая черный кружок в ладони, упал в сугроб, поступив, честно говоря, совершенно по-свински. Эльф остался без пуговицы, а такое пальто без пуговицы или с пришитой взамен какой-то другой — согласитесь, уже совсем не то. Старик честно пытался найти пуговицу в Лондоне — и что только ему не предлагали: пуговицы с кальсон зулусов, пуговицы махараджи и даже пуговицы с платья одного джентльмена, который присутствовал на отречении Эдуарда VIII от престола, — но ни одной с советского номенклатурного пальто.

Приехав в очередной раз в Союз — кажется, он только-только стал Россией, — Эльф решил попытать счастья здесь. И мы отправились на барахолку на Сенной площади в Петербурге. Народу там было — тьма-тьмущая.

Над толпой возвышался красномордый мужик, который продавал обрезки апельсинов и яблок, вскрикивая через равные промежутки времени:

— А вот, кому на компот? Это сюда!

Помимо обычных старых вещей, люди волокли все, что только можно было отодрать от собственного жилища: створки старинных шкафов, медные ручки, печные изразцы, дореволюционные унитазы. Хозяин одного из них разрешал желающим присесть, спрашивая при этом заботливо:

— Ну как? Ощущаешь?

Там можно было найти старинные подзоры для кровати, фашистские толстые фарфоровые кружки со свастикой, бессчетное количество стеклянных банок и пузырьков, потрясающую коллекцию обуви, правда, на одну ногу — но зато какой!

Мы ходили по рядам, Эльф все приговаривал, что такие барахолки с так замечательно и бесстрашно одетыми людьми он видел только в Лондоне. (Дама в рваном треухе, платье с люрексом и валенках — самое, пожалуй, безобидное, что могу вспомнить.) В Лондоне, правда, все это было от абсолютной свободы, а здесь — от абсолютной бедности, впрочем, все понятия абсолюта так или иначе смыкаются.

У заброшенных трамвайных путей маячила бабка с «Беломором» в углу рта. На ней был надет какой-то лапсердак, а под ним — зеленое кримпленовое платье в талию и розовые кроссовки без шнурков. Перед бабкой стояла коробка с пуговицами. Половина из них была сломана, а среди другой половины мы отыскали черную круглую пуговицу от номенклатурного пальто 50-х годов.

Эльф был совершенно счастлив, мы потащились за угол на канал Грибоедова к друзьям Чепковым. Друг Толик Чепков на тот момент был уже профессором консерватории и первой валторной Мариинского театра. Он-то и пришил Эльфу пуговицу к пальто суровыми толстыми нитками и цыганской иглой.

Через несколько лет, бродя по лондонской барахолке Брик Лэйн, я вспоминала Эльфа. У людей здесь была та же небоязнь выглядеть смешными, что и у торговцев с Сенной. Их роднило сочетание несочетаемого — так же как все эти годы всех нас с ними роднили имперское сознание и островная психология.

Мужик с трейлера торговал умопомрачительно дешевыми бананами, высоко поднимая каждую связку над головой и крича нечеловеческим голосом:

— А кому бананы за фунт?

И буква «б» в слове «бананы» изрыгалась из него как лава из жерла вулкана. Высмотрев с высоты грузовика очередную жертву бананового безумия, он швырял туда, не глядя, всю ветку, и опять над рынком разносилось: «А кому бананы за фунт?». Толпа ликовала. Только было непонятно, как мужик получал свой фунт.

Чуть подальше два старичка в нарядах почти что м-ра Пиквика рассматривали пружинки от часов и продающиеся вместе с ними колесики и шестеренки. Потом шел мальчик с детскими игрушками, из которых он вырос, потом я купила у тетки юбку за 40 пенсов, которая (юбка, а не тетка) служила мне верой и правдой, пока под влиянием жизни я не поменялась в размерах и не смогла больше служить ей. Потом был еврейский портной в ермолке и с сантиметром, утопавшим в складках толстой шеи. Потом висели худые женские пластмассовые ноги в колготках со спущенными петлями. Потом какая-то женщина примеряла на своего мужа трусы, безуспешно растягивая их по широкой спине поверх плаща. Над рынком плыла Мерилин Монро в самых разных видах.

Надо ли говорить, что в конце рынка, у заброшенных железнодорожных путей, маялась бабулька с чопорной завивкой и «Лаки страйк» в уголке рта, в розовом кримпленовом платье в талию и зеленых кроссовках без шнурков. Перед бабулькой стояла коробка со старыми пуговицами. Рыться в ней мне было не для кого — Эльф умер в тот год весной, и его дочка Джейн отдала пальто старьевщику.