Над лицеем старая ворона
каркала, что, видимо, не зря
у барона Дельвига корона –
всех ленивцев сонного царя.
А какие сны Антон Антоныч
видел наяву или во сне –
вряд ли разберешь в глазах, — утонешь
в тронутой ленцой голубизне.
Он ходил, немного принаивясь,
был на эпиграммы не сердит,
а какой был, к черту, он ленивец —
Богу или Пушкину судить.
Среди стольких в мире преступлений
обладать прекрасно иногда
ленью не одной — букетом леней:
защитят от грязи и стыда.
Он ленился — к знати не ломился.
Он ленился лгать и спину гнуть
и вполне презрительно ленился
побрякушки получать на грудь.
Он ленился ездить в Рим и Ниццу
и на службу сам себя волочь.
Знал: душа обязана лениться,
не трудиться тупо день и ночь.
Боже, как прекрасно проявленье
отданной давным-давно в музей
благородной позабытой лени
предавать единственных друзей.
И обворожительная леность,
как — барону было невдомек,
превращалась в плавную нетленность
над собой задумавшихся строк.
В странники податься аль в монахи
он ленился — те и те скучны,
а вот не ленился альманахи
печь, как обжигавшие блины.
Не ленился тратить кучу денег,
раздражая всю великосветь.
Лишь одну ошибку сделал Дельвиг:
что не поленился умереть.
В 1826 году Фаддей Булгарин докладывал, что в Царскосельском лицее с его основания «начали читать все запрещенные книги, там находился архив всех рукописей, ходивших тайно по рукам, и, наконец, пришло к тому, что если надлежало отыскать что-либо запрещенное, то прямо относились в Лицей».
Подозревал ли он, что в будущем этот донос станет документом вовсе не обвинительным, а делающим честь Лицею? Заведение, задуманное как опора самодержавия, стало рассадником вольнодумства. Барон Антон Дельвиг был одним из птенцов не «гнезда Петрова», а «гнезда Лицеева», которые жадно раскрывали свои еще желтенькие клювы, с восторгом выхватывая свободные мысли Европы, реявшие в воздухе, — их главный младенческий корм.
В письме П.А. Плетневу, посланном через неделю после смерти Дельвига, Пушкин признался: «…никто на свете не был мне ближе Дельвига». Анна Керн свидетельствовала, что при встречах и расставаниях «они целовали друг у друга руки и, казалось, не могли наглядеться один на другого». В выпускной лицейской песне Дельвиг уже предвидел неизбежное прощание навсегда:
Простимся, братья! Руку в руку!
Обнимемся в последний раз!
Судьба на вечную разлуку,
Быть может, здесь сроднила нас!
Однако предугаданная «сродненность судьбой» объединила лицеистов на вечную неразлученность в истории.
В тесном «гнезде Лицеевом» они сблизились настолько, что, казалось, писали перьями, одолженными из крыльев друг друга. Лицеисты по-братски одалживали друг у друга не только деньги или галстухи, но и мысли, и рифмы. Они слагали не только стихи, но и друг друга. Дельвиг не меньше был учителем Пушкина, чем Пушкин был учителем Дельвига. Пушкин несколько преувеличивал поэтический дар Дельвига, зато не преуменьшал его, как делали некоторые другие, иронически сравнивая его с Пушкиным. Дельвиг был первым на свете поэтом, воспевшим Пушкина в стихах, а незадолго до смерти работал над статьей о «Борисе Годунове», не зная, что в ссылке их общий друг Кюхля будет наслаждаться той же самой трагедией и бревенчатые стены его избы превратятся в стены Кремлевских палат, где по мраморному полу тяжко ступают красные, расшитые бисером сапоги Годунова, бормочущего себе самому: «Достиг я высшей власти…».
Но высшей властью в понимании Дельвига была власть дружбы, и сладость этой власти заключалась не в повелевании другими людьми, а в повелевании самих законов дружбы, не позволяющих ни предать, ни забыть, что, по сути, есть то же самое предательство. А еще… а еще… он обожал власть лени, прославленной в стольких эпиграммах на него. Даже Пушкин тормошил его: «Дай руку, Дельвиг! что ты спишь?».
Ст. Рассадин в своей дивной книге «Русские», из которой, по лицейскому принципу, я беззастенчиво «одалживаю», оградил Дельвига от упреков, порой самых дружеских и нежных, в лени и блаженной сонливости. «Такая «лень» — это, возможно, общая для поэзии пушкинианства мечта гармонизировать мир, однако по-дельвиговски, то есть очень индивидуально, неотделимая от сознания, что мечта — невоплотима. При том, что страсть не выдыхается от трезвости самосознания, а лишь копится и таится. Такой сон — это средоточие душевных сил, то, что, по сути, и делает человека поэтом».
А теперь давайте посмотрим, что сделано в течение такой короткой жизни этим мифическим «ленивцем», — и мы с изумлением откроем, что одной из его «леней» была лень лениться.
Помимо многих элегий, переводов, статей он был автором нескольких шедевров, стилизованных под «русские песни». При этом в ряде случаев и музыку сочинял он сам. На его стихи писали и Глинка, и Даргомыжский, и Алябьев. Дельвиг издавал один из лучших альманахов преддекабризма «Северные цветы» (с 1825 г.), выпустил альманах «Подснежник» (1829), и, наконец, именно ему «принадлежит» «отцовство» «Литературной газеты» (1830 — 1831), хотя профиль на ее первой странице сегодня не его, а пушкинский. Но Дельвиг бы не обиделся — в среде лицеистов была незнакома ущемленная завистливость.
Уже в первых номерах тогдашняя «Литературка» элегантно высекла Булгарина, Николая Полевого и заодно всю «коммерческую словесность». Вызовы на ковер главных редакторов наших газет — это старинная российская традиция. Одним из первых был Дельвиг, представший перед Бенкендорфом. Тот оскорблял его, топал ногами, всячески унижал, угрожал, припоминая ему дружбу с декабристами. Беззащитный по характеру Дельвиг не выдержал этой нравственной пытки и вскоре скончался. Пушкин посвятил другу специальный разовый выпуск воскрешенных им «Северных цветов» (1831).
Антон ДЕЛЬВИГ
1798, Москва — 1831, Петербург
Элегия
Когда, душа, просилась ты
Погибнуть иль любить,
Когда желанья и мечты
К тебе теснились жить,
Когда еще я не пил слез
Из чаши бытия, –
Зачем тогда, в венке из роз,
К теням не отбыл я!
Зачем вы начертались так
На памяти моей,
Единый молодости знак,
Вы, песни прошлых дней!
Я горько долы и леса
И милый взгляд забыл, –
Зачем же ваши голоса
Мне слух мой сохранил!
Не возвратите счастья мне,
Хоть дышит в вас оно!
С ним в промелькнувшей старине
Простился я давно.
Не нарушайте ж, я молю,
Вы сна души моей
И слова страшного: «люблю»
Не повторяйте ей!
1821 или 1822
Сонет
Златых кудрей приятная небрежность,
Небесных глаз мечтательный привет,
Звук сладкий уст при слове даже «нет»
Во мне родят любовь и безнадежность.
На то ли мне послали боги нежность,
Чтоб изнемог я в раннем цвете лет?
Но я готов, я выпью чашу бед:
Мне не страшна грядущего
безбрежность!
Не возвратить уже покоя вновь,
Я позабыл свободной жизни сладость,
Душа горит, но смолкла в сердце
радость,
Во мне кипит и холодеет кровь:
Печаль ли ты, веселье ль ты, любовь?
На смерть иль жизнь тебе я вверил
младость?
1822
Русская песня
Пела, пела пташечка
И затихла;
Знало сердце радости
И забыло.
Что, певунья пташечка,
Замолчала?
Как ты, сердце, сведалось
С черным горем?
Ах! Убили пташечку
Злые вьюги;
Погубили молодца
Злые толки!
Полететь бы пташечке
К синю морю;
Убежать бы молодцу
В лес дремучий!
На море валы шумят,
А не вьюги;
В лесе звери лютые,
Да не люди!
1824
Русская песня
Как за реченькой слободушка стоит,
По слободке той дороженька бежит,
Путь-дорожка широка, да не длинна,
Разбегается в две стороны она:
Как налево — на кладбище к мертвецам,
А направо — к закавказским молодцам.
Грустно было провожать мне, молодой,
Двух родимых и по той, и по другой:
Обручальника по левой проводя,
С плачем матерью-землей покрыла я;
А налетный друг уехал по другой,
На прощанье мне кивнувши головой.
1828