Я увидел его таким — наподобие кентавра. Голова и туловище высовывались из-под коричневого одеяла. А другая половина была наглухо укутана. Но как ни укутывай Сережкины ноги, они все равно ледяные. Потом я понял: это — от меня, ну, чтобы я не увидел, что там у него с ногами…

Год назад он попал в автокатастрофу, но ничего не помнит — спал. (Как-то так получилось, что все главное в его жизни происходит во сне.) Теперь спать он может только на животе, как морской котик. Парализованная часть после второй операции заражена инфекцией. Ужасно скачет температура. Нужны лекарства. Через два месяца окончательно испортится желудок. А через две недели оплатить место в больнице будет нечем.

Сережка лежит на передвижной медицинской койке целыми днями, вот уже восемь месяцев. И у него теперь пролежни. Парализованный организм не сопротивляется. Врачи, конечно, выписали мази и уколы, но заживает это все очень медленно.

Не было бы этих пролежней, Сережка сейчас бы играл дома в компьютер. И приезжал в больницу несколько раз в месяц на реабилитацию, чтобы его заново учили ходить. А сейчас не делают ничего — ждут, когда пролежни заживут сами.

Очень хочется выбраться из душной палаты на улицу. Но вывозить Сережку на огромной койке из больницы тяжело — ее просто подвигают ближе к окну.

А еще очень неудобно спать, когда нельзя ворочаться.

…В десять лет Сережка всерьез бросил курить (сейчас ему шестнадцать). Было дело, курил — тогда мать пила. Но теперь он ни за что курить не будет. И не потому, что мать пить бросила. Просто Сережка сбежал от нее шесть лет назад и больше никогда не возвратится.

— Пропила двухкомнатную квартиру, — говорит он мне. — Выгоняла из дому. За меня получала пособие. Год назад звонила (как узнала номер телефона?) и спрашивала, почему ей эти деньги не перечисляют… А я ведь из дома несколько раз убегал. Она все время вызывала милицию, и меня приводили обратно. Жил на Киевском вокзале. Попрошайничал. Ночевал в троллейбусах. Да везде, где тепло, ночевал.

Однажды слесарь из «Металлоремонта» угостил его шоколадкой.

— Мать оттолкнула меня и забрала шоколадку. Он это увидел, позвал меня, дал еще одну шоколадку, я ее тогда сам съел. На следующий день он дал мне десятку, а потом еще и еще… И я в столовой брал себе первое, второе и чай — наедался. Потом он предложил мне у себя жить. Я сначала отказывался, а потом поехал. И вот с тех пор живу. Уже шесть лет живу. В школу пошел.

Слесаря этого зовут Сан Саныч. Он бывший учитель труда. Работал в гимназии до тех пор, пока дисциплину «труд» не упразднили. А вместе с ней — и Сан Саныча. Тогда стал собирать группы бывших учеников, ходили в походы. Был на Байкале, в Грузии, в Карелии, в горах с палатками. Но это на каникулах, а в учебный год Сан Саныч работал в ларьке — изготовлял ключи и еще — в автосервисе.

Для Сережки он стал папой. Беспризорный мальчишка долго привыкал к нему. Но Сан Саныч его все-таки приручил.

О матери Сережка ничего ему не рассказывает. И Сан Саныч даже ее имени не знает.

— По его рассказам, забеременела она от какого-то наркомана, — отвечает он мне.

Сережка смотрит на нас с кровати и кивает: от наркомана…

А потом вдруг сразу, как о самом главном:

— Есть у меня велосипед, горный «BMX», дома стоит. Я гонял на нем часов по девять — решил испытать. Ну, выдержит или нет. Выдержал: из Отрадного в Очаково — и обратно… Прокатался на нем я всего 22 дня.

…С дворовыми мальчишками Сережка до сих пор дружит, хотя год уже как никого из них не видел — созваниваются:

— Спрашивают: «Когда выйдешь из больницы своей? Надоело тебя ждать. Возвращайся».

И Сережка обещал, что скоро. Но когда врачи однажды выпустили его домой на выходные, боялся выехать на улицу в инвалидном кресле. Стыдно: велогонщику — и в кресле.

— Думал, осмеют. А потом решил — все равно. Пусть смеются, если хотят. А мне до этого нет никакого дела. Я на это забил и вышел на улицу.

Не сам, конечно, — вывозил отец. Сначала смеялись, но Сережка не поддавался. И — перестали. А он им за это рассказывал про то, как зашивают бровь, и про аварию…

На праздники, когда Толика и Гену — друзей по больнице — отпускают домой, Сережке становится грустно. Тогда они с Сан Санычем вспоминают, как ездили на рыбалку на Селигер, на Урал и на Кольский полуостров. Им есть что вспомнить.

И только одну поездку на Селигер вспоминать не надо. Это после нее у Сережки ноги всегда холодные, и их надо заворачивать в коричневое одеяло. Это после нее Сан Саныч стал плохо видеть — сотрясение мозга и ушибы прошли, но отошел хрусталик глаза.

Сан Саныч вывел свою «девятку» на Новорижское шоссе… Этот человек, который живет здесь же, с Сережкой в палате, спит вот на этой жесткой больничной скамейке, — никогда не сможет простить себе той поездки:

— Дорога была пустая, ехали быстро. Вдруг слева и чуть впереди нас мелькнуло что-то большое. Перескочив разделительную полосу, выбежал лось. Я его поздно заметил. Сбил, он спиной упал на крышу машины. Лось тяжелый был, разбил кузов вдребезги. На заднем сиденье лежала байдарка. От удара она поехала вперед. Пробила сначала спинку переднего кресла, а потом и Сережкин позвоночник. Размозжила пятый позвонок, выломала несколько ребер.

Сережка ничего этого не помнит — он тогда спал: хорошо, что не было больно.

— Проснулся, а мне уже глаза зашивают… Ну договаривались же не больше ста, — это он Сан Санычу, — вот и докатались…

Сан Саныч молчит.

Вместо позвонка у Сережки теперь металлический шарик и два прута, металлической конструкцией соединены ребра. Хирурги распрямили «куриную» грудь. Через какое-то время он смог зашевелить большим пальцем ноги. Потом почувствовал стопу. Но врачи не предупредили, что некоторое время после операции категорически запрещено садиться. А Сережка сел.

Встать уже не смог: слабый, несросшийся позвоночник снова сломался. И опять отнялись ноги. Была вторая операция, и вот теперь Сережка терпеливо ждет, когда чувствительность опустится еще на несколько сантиметров ниже.

Раньше у него мышцы непроизвольно сокращались. Парализованные ноги ночью сгибались сами, и просыпался Сережка, свернувшись калачиком. Разгибать его приходили сразу несколько врачей.

— А сейчас, видишь, не привязывают даже. Сам спит. — Это Сан Саныч.

— У меня получилось встать с коленок, без рук!

Это — победа.

Вчера была температура 39,5 — из-за нарушения теплового обмена. Сережка мог умереть.

А сегодня он уже читает алгебру.

В больнице еще преподают русский и литературу. Учителя приходят сами. Но Сережка читает плохо — в школу ведь почти не ходил. Значение слов теперь объясняет ему папа. То есть — Сан Саныч. А стихи легче даются. Почему? Там слова легкие. Ну есть же сложные слова: «катетер», «пролежни», «вертикализировать стендер». И когда их слышишь каждый день — простые стихи учить легче.

Я на прощание спросил глупость — ну нельзя же уходить молча:

— О чем мечтаешь?

— Как я приезжаю домой. Разговариваю с ребятами. Играю в компьютер. Потом еду гулять. И — катаюсь, катаюсь…

— На велосипеде?

— Нет, ты что? В коляске. Теперь бояться нечего.

Разве нечего?

Разве койка в больнице не оплачивается точно так же, как и все операции — удачные и неудачные? Разве Сан Саныча не уволили с работы за то, что он просиживает дни в больнице, вместо того чтобы просиживать их в ларьке с болванками для ключей? Разве деньги, которые собрали бывшие его ученики, не кончились? А тут — эти пролежни… И что осталось? На все про все — полгода, максимум — год… Если, конечно, кто-то богатый не прочтет про Сережку.

Перед уходом он остановил меня и сказал, серьезно подумав:

— Но больше всего я хотел бы спать, не просыпаясь, суток пять. Мне надо сон один досмотреть, который снится и снится. Там ночью все почему-то происходит. Я просыпаюсь и чувствую, что могу ходить. Отбрасываю одеяло, встаю. Ноги не холодные. Подхожу к отцу, бужу его: «Пап, я ходить могу». «Врешь!» — «Ну смотри, я пойду отсюда, не хочу здесь спать, а ты, если хочешь, спи тут». А папа говорит, что нет, что тоже домой хочет. Тогда мы выходим в коридор. Подхожу к медсестрам и прошу у них ключи от дверей. Они не дают. Тогда я сам беру эти ключи, открываю дверь — и мы на улице. Подходим к машине, и я, а не отец, сажусь за руль. И еду домой. А он меня всегда будит, хотя так хочется досмотреть! Зачем ты меня будишь?

Сан Саныч молчит.

Потому что ведь как объяснить Сережке, что каждую ночь он ведет машину — и снова и снова не успевает затормозить?..

Телефон редакции: (095) 924-20-54.