В конце лета стало известно: правительством будет создан координационный совет для обеспечения согласованных действий исполнительных органов власти, занимающихся проблемами охраны озера Байкал. Тем самым была поддержана инициатива депутатов Госдумы: парламентарии настаивали на сохранении действующих положений о порядке финансирования «закона об озере», в том числе в рамках федеральных целевых программ.

«Самочувствием» крупнейшего в мире хранилища пресной воды озабочены не только российские законодатели. На прошедшей в Китае 28-й сессии Комитета Всемирного наследия ЮНЕСКО обсуждалась возможность внесения Байкала в так называемую Красную книгу. Пока этот вопрос остается открытым, но шансы, что уникальное озеро может оказаться в списке находящихся в опасности природных объектов мирового значения, по-прежнему велики.

Об экологических проблемах Байкала сказано и написано много. Гораздо меньше — о людях, которые связаны с озером собственной жизнью. Об этом — репортаж специального корреспондента «Новой».

СПРАВКА «НОВОЙ»

Иван Дементьевич (Ян Доминикович) ЧЕРСКИЙ родился 15 мая 1845 г. в родовом имении Свольна (сейчас Верхнедвинский район Витебской области). В 1863 году осужден на бессрочную ссылку рядовым в линейный сибирский батальон с конфискацией имения.

В 1871 году Сибирский отдел Географического общества выхлопотал ему место писаря, библиотекаря и консерватора музея в Иркутске. С 1877 по 1881 гг. Черский провел комплексное геологическое изучение побережья Байкала. За байкальскую экспедицию награжден золотой медалью Русского географического общества.

В феврале 1891 года с женой и двенадцатилетним сыном отправился в район рек Колыма, Индигирка, Яна. Скончался во время экспедиции 25 июня 1892 года.

Именем Черского названы горная система на сибирском северо-востоке, кряж в Забайкалье, долина в Саянах, перевал, город в низовьях Колымы.

На береговых утесах нечто странное — глубокие горизонтальные царапины с цифрами. Все, что написано мною ниже, считайте комментарием к засечкам на камнях… Засечки эти сделал сто двадцать лет назад геолог Иван Черский. Чтобы определять вековые изменения уровня воды в Байкале.

Зачем? Кому нужны какие-то засечки сейчас? Уже не одно поколение выросло на уверенности, что в жизни нет места подвигу. Да и кто решится, не имея точных координат, блуждать по Байкалу, разыскивая на скалах какие-то знаки?

В Усть-Баргузине я обнаружил таких чудаков. Их патрульно-разъездное судно «Шандор Петефи» принадлежит Забайкальскому национальному парку. Экипаж семейный. Отец-капитан Олег Андреевич Дойников, сын-матрос Женя с женой Наташей, младший брат Слава и механик Леонид Анатольевич Этингоф. Эта команда осуществила проект Глобального экологического фонда под названием «Засечки Черского: увидят ли их люди?».

Мне повезло: я оказался одним из первых, кому их показали.

Засечка первая: пионеры — истребители бакланов

Женя Дойников из школы ушел за три месяца до окончания: считал, что директор зажимает индивидуальность. Теперь думает: ерунда, просто учиться лень было. Устроился к отцу на катер матросом.

«Я покой ценю». — «Тебе сколько лет-то?» — «Двадцать пять».

Женя по своим убеждениям — охотник с уклоном в лесничие. Дожили: в пяти километрах от поселка — ни рябчика, ни белки. В сетях ячейки год от года все мельче. Ставят на нерпу, а пути ее миграции совпадают с осетром, почему он никак не может вылезти из Красной книги.

Вот и засечки Черского — вроде нерпы и осетра.

Специфика поиска засечек, по словам Жени Дойникова, такова: надо идти ближе к скалам. Искали почти все лето. Одну засечку нашли на Зимовейном мысу, другую — на Бакланьем острове. Там когда-то было полно бакланов, но кто-то посчитал, что из-за них меньше рыбы, и бакланов истребили. Даже устраивали соревнования среди пионеров — кто больше соберет бакланьих яиц…

От бакланов теперь остался пустой звук — название острова. Захотят его переименовать, никто и не вспомнит, что здесь водились бакланы — морская птица.

В Усть-Баргузине в последние годы переименовали улицы. Бывшая Сплавная называется теперь именем выпускника школы, погибшего в Афганистане, а Октябрьская — парнишки, пропавшего в Чечне. Где-то у черта на рогах, в Москве, ломают головы — чего не хватает ученикам: военной подготовки, экономики, английского… Бывший учитель английского, теперь местный пастырь Николай Маркин, сказал мне про усть-баргузинских: «Этим детям нужен не английский. Им нужен Бог».

В Змеевой бухте, где мы бросили трап, нарисовался шаман. Шаман был навеселе. Одет был по-граждански, волосы сзади собраны в пучок. Заявил, что полуостров Святой Нос оккупировали черные шаманы, а он — белый. «Вчера, — сказал шаман, — целый день, блин, солнце делал. А до этого бутылки собирал. Сперва, понимаешь, пространство надо очистить физически, а потом уж духовно. Бывают шаманы: «Шыр-быр-бур». А что быр-бур? Настоящий шаман — прежде всего эколог».

Засечка вторая: «Шыр-быр-бур» и экология

Про себя шаман сообщил следующее. Звать Сережа. По паспорту ему тридцать три года. Детдомовский. У него много учеников. А учителей? «И учителей много. Вот вы мой учитель… Только в тетрадку про меня писать ничего не пишите — сгорит…» В общем, обыкновенный такой байкальский шаман.

Распогодилось. То ли от Сережи, то ли от того, что, как положено в здешних краях, мы «брызнули духу». На этот раз шаман пришел не один, а вместе со студентом государственного буддистского института, чье название переводится так: «Земля — колесо учения, которое приводит к счастью». Дима — совсем молоденький, у него красивые глаза с длинными ресницами, он учится на монаха. Шаман Сережа и буддист Дима бродят вместе.

«Сегодня, — сказал шаман Сережа, — день для дороги». И стал вертеться, делая какие-то пассы. «Ты что?» — спросил я. «Здесь диких собак много», — ответил шаман, продолжая вертеться. Потом закричал чайкой. Потом сел, зажег палочку с благовониями и запел.

«О-ме-хо-шо…» — пел шаман Сережа на два голоса с буддистом Димой, сидя на палубе на фоне Байкала.

Небо порозовело над горами. Приехал патрульный катер, очищающий берега, тут его называют мусоровозом, и увез шаманов. Взошла луна. А мы сидели на палубе, закусывали собранными на Святом Носу рыжиками с картошкой и говорили… какая разница, о чем? О звездах, к примеру. «Найдите свое созвездие». «Не знаю, где оно», — ответил я. «Вон, над горой Медведица. Вот Лира, вот Весы, вот Орел летит. Вот Полярная. Все здесь…»

Ориентируясь на Полярную, карбас — пятиугольное суденышко с двумя большими, на носу и корме, веслами — не спеша двигался по реке. Подходила к концу последняя экспедиция Черского — действительного члена Академии наук и нескольких научных обществ. Заканчивался его жизненный путь. Из Среднеколымска в Верхнеколымск он плыл уже смертельно больной. До этого с женой и двенадцатилетним сыном прошел вниз по Лене до Якутска, потом с реки Алдан через бассейн Индигирки — в Верхнеколымск.

В Верхнеколымске Черскому стало совсем худо, он исповедался у местного священника и взял с него слово оказать помощь жене и сыну.

Он до последних дней записывал путевые наблюдения, а когда совсем изнемог, это делала под его диктовку жена.

«…Июня 25-го. Всю ночь муж не мог уснуть, сильные спазмы. Пристали к правому берегу. Обнаружили кости бизона. Пробы 238, 239, 240. Еще пробы. Еще и еще… Муж умирает».

Когда он скончался, над Колымой поднялась буря. Снежная буря в конце июня.

На четвертые сутки буря стихла, и лодка двинулась дальше по Колыме. Мавра Павловна продолжала вести дневник.

«Взяли раковины с суглинком и торфом. Проба 250»… «Июля 8-го. Дождь»… «Июля 9-го. Дождь»… «Июля 10-го. Дождь»…

На Омолоне тело Черского пролежало еще трое суток, пока местные жители копали могилу и ладили крест.

В небе сияла Полярная звезда.

Капитан дает мне бинокль. «Вон-вон, смотри, от воды три пальца!» — «Не вижу». Приближаемся к скале. «Да вон она», — показывает капитан.

Подошли вплотную — вижу: трещинка.

Для одних трещинка, для других засечка. Для чего? О чем?

Об уровне человеческого духа.

Век прошел, но уровень не должен снизиться.

На скале выбито моими знакомыми: 1879—1999. Значит, продолжается. И об этом тоже засечка.

Подумаешь, какая-то засечка на утесе. Один выдолбил. Другой. Третий. Получилось нечто вроде лесенки над холодной водой. До неба, конечно, далеко. Но вершина хребта названа пиком Черского. И никому в голову пока не пришло переименовывать вершину.