Вот женщина: она позировала Ренуару и Тулуз-Лотреку. Приглашала к обеду Ибсена, Золя, Метерлинка, Грига, Дебюсси, Карузо, Пикассо…

Верлен набрасывал ей сонеты на счетах парижских кафе. Малларме оставлял мадригалы на шелковых веерах в ее будуаре. Пруст поддразнивал: «Вы — памятник истории». Кокто писал: «Перед нами одна из тех женщин, в которых Стендаль находил гений. Гений ходить, смеяться, ставить на место, играть веером, садиться в экипаж…».

Это о ней (и ее третьем муже) говорила селф-мейд-леди и лучшая ее подруга Коко Шанель: «Если бы не Серты, я бы так и умерла дурой».

Но теснее всего имя Мизиа Серт связано с «Русскими сезонами». После парижского «Бориса Годунова» 1908 года (какой странный выбор для дамы с мадригалом Малларме на веере!) все свое влияние «арбитра вкусов», всю лукавую дипломатию она отдала Дягилеву. На два десятка лет.

В августе 1929-го в Венеции Мизиа закрыла Дягилеву глаза. И пошла закладывать бриллиант (похоже, последний): оплатить похороны.

А теперь эта женщина решительно никому не нужна. С независимым видом, окаменев от унижения, она лежит под стеклом витрины. В Москве. На Страстном бульваре, 10. В книжном магазине СТД.

А вот и другая женщина: угловатая, со стальными сухожилиями тренированных ног. За нею ухаживал Шаляпин. Ее педагогом был Михаил Фокин. Партнерами — гении (даже Мейерхольд: мим Пьеро в балете Фокина «Карнавал»). Среди ее учеников — Сергей Лифарь и Фредерик Аштон.

Ее балет «Свадебка» восстановлен в Мариинке. Ее «Лани» и «Голубой экспресс», гротескное превращение жизни «светского Парижа» 1920-х в балетную партитуру, вошли в легенду театра XX века.

С какой точностью, трезвостью, тактом она раскрыла свою главную тему: достоевская судьба семьи, жизнь их матери (брошенной мужем провинциальной танцовщицы с тремя очень трудными детьми) «в углах» Петербурга. Героическое выгадывание полтинника на молоко и белье. Постоянный страх перед педагогами Императорского театрального училища (одаренные дети давали матери множество поводов к тому).

И ежедневная мысль: отступать некуда. Дальше — гибель.

А потом из этих «углов» взмыл над сценой «Гранд-Опера» Призрак розы, Петрушка, Серебряный раб, Фавн. Старший из детей. Вацлав Нижинский.

Да… Но теперь и эта женщина (с ее жизнью и ее братом) никому не нужна. С независимым видом, окаменев от унижения, они лежат под стеклом витрины. В Москве. На Страстном, 10. В книжном магазине СТД.

И это не их проблемы. И не проблемы издательства «Артист. Режиссер. Театр», а наши: мы, кажется, разучились искать и читать хорошие книги.

И если бы «специальные»! Пылкие, кокетливые, переполненные безумными деталями мемуары Мизиа — чистый Дюма в женской инкарнации. Чего стоит распущенный Тулуз-Лотрек, щекочущий кистью ступни модели! А Мата Хари, одетая в три треугольничка из фальшивых рубинов, дающая «творческий вечер» в некоей мансарде! (Вердикт Мизиа — на ухо мужу: «Дай ей денег и бежим: бедняга совсем бездарна».) А выкуп костюмов к «Петрушке» у разъяренного портного за полчаса до мировой премьеры! (У Дягилева не было ни сантима. Деньги нашла Мизиа, когда публика уже ждала увертюры.)

Строгая книга Брониславы Нижинской — в другом роде. Но и она читается, как запоздалый русский роман: семейный, социальный, театральный.

И вот ведь: жеманные залепухи о «сумасшедшем Божьем клоуне» распиарены и вполне нашли потребителя. Записки сестры-балетмейстера, лучший портрет ее великого брата, не раскручены. А значит, не востребованы.

Издательская судьба двух книг на обновленной и продвинутой родине «Петрушки» — малый штрих к большой и страшноватой теме: «Социология чтения в России начала XXI века». В этих дамских зеркальцах ясно виден контур то ли обнищания, то ли скорее просто распада «читающей публики».

Мемуары Мизиа Серт стоят 75 рублей. Изданы в 2001 году. Не распроданы. Тираж — 2000 экз.

Мемуары Брониславы Нижинской стоят 34 рубля. Изданы в 1999 году. Не распроданы. Тираж — 3000 экз.