«Независимо от того, во что одеты актеры… то, что происходит на сцене, должно иметь отношение к современному зрителю. В сложном смысле, а не в смысле картинки. Иначе это антисоциально», — говорит Дмитрий Черняков. Спектакли 2001—2004 годов, принесшие 34-летнему режиссеру славу, — обжигающе социальны.

В его трактовке имеют отношение к современному зрителю «Сказание о граде Китеже» (Мариинский театр), «Похождения повесы» (Большой театр), «Аида»(Новосибирский театр оперы и балета). «Лом» на премьеры Чернякова стал напоминать моду на Карамзина в 1820-х, когда все вдруг стали зачитываться темной историей Отечества.

Главная тема Чернякова — та же. Темная история Отечества… Его «Жизнь за царя», поставленная в Мариинском театре к 200-летию М.И. Глинки, — страшна в своей актуальности.

Самая державная русская опера стала эпосом времени, когда жертвовать собой не за что. Литая держава, символ государства Российского, сделалась пуста внутри.

И оттого стала такой тяжелой.

Дом Сусаниных все время остается на переднем плане сцены. Белая дверь отделяет его от грязи, крови, болотных топей и двуличия Смутного времени. Белые занавески, сшитые дочерью Антонидой, закрывают смотровое стекло.

Прочен стол-верстак. Быстро ходит плотницкий инструмент в руках седобородого праведника Ивана (Сергей Алексашкин). Бедный ларец «сергиевопосадской работы» хранит крестьянские семейные фотографии. Любовь, милосердие, долг и доблесть живут здесь. На них держится мир.

В излучине реки лежит село, вотчина бояр Романовых. Картина очень сближена с русской деревней 1920—1930-х. Высокий, нелепый фонарь на столбе льет свет на улицы. Мощный и простодушный гипсовый лось несет культурку в колхозные массы… Медлительный, травоядный, благородный и уязвимый зверь русских лесов очень сродни Ивану Сусанину и его миру.

Мариинский оркестр под управлением Валерия Гергиева раскрывает родство хоров Глинки и советского эпического мелоса времен Отечественной.

Этот мир явно будут отстреливать. Бессмысленно и беспощадно.

В новой «Жизни за царя» нет поляков из войска королевича Владислава. Есть Враг. Он одет в темное, галстучное, райкомовское и офисное. Жгучие и мещански-надменные дамы в мехах по моде 1920-х. «Польский акт» происходит в Кремле. На балу в Реввоенсовете. Или много позже.

Хореограф — Сергей Вихарев. Реставратор нежных балетов Петипа в их цветущей сложности 1890-х, тут он превращает «польский акт» Глинки в сюрреалистическую пародию на «отчетный кремлевский концерт». Пляска лакированных мужичков в розовом, Лебеди в кокошниках (у-у, наши рекордные надои в области балета!)… Курсанты в аксельбантах выделывают мазурку с семилетними девочками, холодными ангелочками физкультпарада. У девочек в руках — мосинские трехлинеечки со штыком образца 1891 года.

В 1941 году с этой преступно устаревшей винтовкой армии Сусаниных пойдут подставлять лоб за Родину, за Сталина под немецкий автоматный огонь.

Но пока Враг благосклонно аплодирует верноподданному народу…

Исступление очень русской социальной горечи объединяет музыку Глинки (лишенную в интерпретации Гергиева «золотой рамы державного пафоса»), весь режиссерский замысел Чернякова и хореографию Вихарева. Но этот же накал сделал «Сусанина» более плоским, чем был мариинский «Китеж».

Там смыслы (от мистики XIII века до Гражданской войны) мерцали, как глубины озера Светлояр.

Здесь можно, пожалуй, сосчитать слои аллегорий.

…В антракте по фойе бродили два элегантных француза. Один рассуждал:

— Я все понял: у них есть вечно тоталитарный Кремль и этот бедный Иван, si democratique! Как ты думаешь, Анри: он — Солженицын?

И предсказуем финал: тот самый Враг, космически чуждый сусанинскому миру бедных праздников, плотницких работ, ополчений и свадеб, доблести и долга, снова займет Москву после победы над Врагом. Именно этой вечной породе нарядный бабий хор с красными нотными папочками споет «Славься!».

Но стеклянные ворота Кремля при этом останутся наглухо закрыты.

Никому не нужные, вытащенные на державное действо шустрыми церемониймейстерами апофеоза, будут бродить на паперти Красной площади осиротевшие родные Сусанина: дочь Антонида (Ольга Трифонова), ее жених Собинин (Леонид Захожаев) и отрок Ваня (Злата Булычева). Грозовая, поразительная музыка Глинки единственный раз взмоет в полную силу, когда они вернутся домой — оплакивать отца, перебирать фотографии в старой крестьянской шкатулке.

В «Жизни за царя» нет Царя. Нет той смысловой сердцевины жизни нации, которую защищают и которой жертвуют жизнью. (Только в первом акте в руках крестьян появляется чудесное Дитя, державный Младенец. Ему воздает хвалу хор костромичей, напоминая собой Поклонение Пастухов.)

Царя нет… как-то зияюще. Иногда — против либретто и партитуры. Потрясающе сильная сцена — ария Вани, посланного отцом в Ипатьевский монастырь предупредить свиту 14-летнего царя о польском «спецназе».

Худой, глазастый, в драной курточке, Ваня взывает к царю и к небу:

Я, как Божий посол,

Впереди, впереди!

Дымная, темная, в деревенских пальтишках толпа стоит за плечами русского мальчика, рискующего жизнью за Отечество.

Но стоять-то «по Глинке» (и по учебнику истории) эти люди должны перед Ваней! К хору «царской свиты» он и прибежал.

В спектакле Ваня и хор-перевертыш взывают в зимнюю тьму под воротами «тоталитарного Ипатьевского монастыря».

Не о Смутном времени, конечно, гремит оркестр. И не о чувствах Глинки, пережившего 1812 год и нелицемерно создавшего «Славься!».

Все — о нас. О ХХ веке, в котором любая жертва во славу Отечества была отравлена горечью «последующего исторического развития». Об обветшалых фасадах Петербурга. О блокадных пенсиях и отключении электричества в Эрмитаже «за неуплату коммунальным службам» (какой Враг грел руки на этом в 1994 году? Но ведь было — на нашей памяти!). О разрушении «вертикальных связей» и выжженной, трагически пустой сердцевине гражданского долга: точно Мамай прошел через наши души.

О том, чем заканчивается Родина: микрокосмом полувыбитой семьи.

29 июня на канале «Культура» — премьера телеверсии спектакля. Его действительно необходимо увидеть и услышать.