В конце 80-х — начале 90-х только ленивый и больной не ездил в Чернобыль. Это было модно — примерно как первая чеченская война. И я тоже поехала.

…Мы стояли с местным фотографом Володей у входа на ЧАЭС. «А вот они, — сказал Володя, кивнув в сторону группы парней, — эти физики-шизики, которые лазают в реактор. Только они тебя с собой не возьмут. Много народу просилось — но они не берут».

Меня взяли. По одной простой причине — в меня втюрился Юрка Кобзарь, дозиметрист. Физики-шизики были членами комплексной экспедиции Курчатовского института на Чернобыльской АЭС. Работы в реакторе они начали еще в 86-м, хотя официально экспедиция стала существовать только в ноябре 87-го.

Поля там были и по 3000 рентген в час (разовая аварийная доза тогда была 25 бэр. Бэр расшифровывается как биологический эквивалент рентгена). Техника не выдерживала: японские роботы оказывались не радиоуправляемыми, а ленинградские не отличались устойчивостью. Официально никто не мог поставить им задачу работать в таких условиях, хотя руководители экспедиции догадывались о том, куда они ходят. Задачи ставил Костя Чечеров, ему верили, вместе разрабатывали маршруты — надо было исследовать все помещения разрушенного 4-го блока, чтобы найти скопления ядерного топлива.

Работали для себя. Каждый день они ходили на блок, в определенный момент снимали там с себя официальные дозиметры, брали другие — и шли искать истину. И каждый день приносил новые открытия — и новые дозы.

Мало кто теперь понимает, что Чернобыль тогда был абсолютным счастьем. Это было настоящее дело для настоящих людей — там не было советской власти и вранья. А были — правда, эйфория познания, и романтический дух перестройки витал надо всем.

Я почему-то мало что помню из нашего похода. Помню, как Юрка и другой дозиметрист, Игорь Михайлов, замуровывали меня в целлофан, что-то бубня про a- и g-частицы. Джевадыч — Юра Ибраимов и Кошелек — Сергей Кошелев — упаковывали аппаратуру. И мы пошли.

В реакторный зал долго поднимались по лестнице — он на высоте 35,5 метра. Тишина там была загробная. Лучи света длинными стрелами пробивались сквозь щели саркофага. Ребята привели меня полюбоваться на Елену — вставшую на ребро крышку реактора. Мы смотрели на нее через разбитое стекло операторской. Я чуть подвинулась вперед.

— Лучше не лезь — там 2000 рентген, — тихо, боясь меня спугнуть, сказал сзади Кобзарь.

…«И бездны мрачной на краю» — все было по Александр Сергеичу. К упоению примешивались ужас и стыд за рукотворность бездны.

Я не помню, как мы оттуда ушли, как спускались-поднимались, а четко помню: был пасмурный день — такой, когда предметы не отбрасывают тени. Когда мы вылезли, далеко внизу лежал серый ноздреватый снег с желтыми проталинами собачьей мочи. И вот видеть это было счастьем. Абсолютным, до дрожи, до слез счастьем, ибо было все это — живым.

Потом были Чернобыль, квартира на улице Кирова, где кто-то из них тогда жил, водка с красным вином; меня чуть-чуть потряхивало, а они говорили: «Да ты ничего, смотри, тебя не развозит, а других знаешь как колотило!».

А потом они докопались до истины. Как таблица Менделеева — Менделееву, так и истина Косте Чечерову — приснилась. Она была стройна и прекрасна, как женщина, но, в отличие от женщины, полностью научно доказуема. Плохо в истине было одно — диаметральная противоположность официальной версии.

Дальше, по меткому выражению знакомого физика, на первый план выдвинулась новая наука — политическая физика, истина отодвинулась на второй план вместе с людьми, а вскоре была и вовсе позабыта. И даже их пропитанные радиацией тела и насыщенная хромосомными аберрациями кровь не заинтересовали медиков.

Запомните или хотя бы прочитайте имена людей, бескорыстно пытавшихся разобраться в причинах самой крупной техногенной катастрофы за всю историю человечества.

Костя Чечеров — о дозе умолчу, по-прежнему работает в Курчатнике.

Лешка Ненаглядов — доза 2000 бэр, умер после полостной операции 2 года назад.

Петя Бойко — доза больше 1000 бэр — умер от рака 7 лет назад.

Игорь Михайлов — 1000 бэр — занимается недвижимостью в Москве.

Юра Кобзарь — 1000 бэр — затерялся на бескрайних просторах Франции.

Анатолий Николаевич Киселев — больше 600 бэр — работает в Курчатнике.

Юра Ибраимов — больше 600 бэр — руководитель маленькой фирмы в Киеве.

Сережа Джиловян — больше 300 бэр — работает в московском метро.

Вадим Завадинский — 400 бэр — умер от инсульта в Киеве лет 10 назад.

Сергей Кошелев — о дозе умолчу, по-прежнему работает на станции.

Простите меня те, кого не назвала.

P.S. А я? Я получила свои 5 бэр (тогдашнюю годовую дозу для профессионалов) — так аккуратно мальчики провели меня; недолгую мировую славу — картинки были опубликованы во всех странах, даже где-то в Африке; ко мне прилетали зарубежные интервьюеры, снимали фильмы…

Я рада, что сегодня одна из фотографий впервые напечатана в России.