В центре сцены — напольные часы. Узкий ящик с белым кругом циферблата напоминает саркофаг с маской покойного на крышке. Часы резко наклонены: здесь хоронят эпоху и человеческую породу. Оттого-то и циферблат набекрень.

…1930 год. Великая Депрессия. Роман «As I Lay Dying» — один из первых в эпосе Фолкнера о хлопковых полях, болотах и фермах Йокнапатофы. В 59 монологах покойница Адди Бандрен, вдовец Анс, пятеро их детей излагают историю последнего пути Адди — в домодельном гробу, «на своих мулах», за двадцать миль от дома, на кладбище города Джефферсона.

Анс (Сергей Беляев) обещал похоронить жену возле ее родных. И ежели не держать слово, данное покойнице, —что ж это станется на свете?

Пересекая разлив Миссисипи (точно Стикс, на котором сорвало переправы), упрямые Бандрены топят своих мулов. Теряют гроб. Выносят тело матери из воды и из огня. Закладывают имущество ростовщику, потому как одолжить мулов «за так» у соседа честному человеку стыдно. Один из сыновей так мужественен, что, не жалуясь, едет в тележке без рессор со сломанной ногой: дело доходит до гангрены.

Но, ежели сыну не хоронить мать, — что ж тогда станется на свете?

Упорный, домотканый, шероховатый, изработанный до железных жил мир Йокнапатофы почти страшен здесь. И страшно притягателен.

Здесь пятнадцать лет копят десять долларов на зубной протез. Здесь дорожат каждым яйцом, гвоздем, лоскутом. Здесь зовут доктора (который тоже денег стоит) лишь на восьмой день агонии жены и матери.

Но здесь не просят в долг и не одолжаются. Здесь рассчитывают лишь на себя, свой инструмент, своих сыновей и мулов, «свою заботу и свой урон». Здесь помнят с точностью до цента, во что обошелся тыквенный пирог, — но сажают за стол пятерых незнакомых проезжих.

Катехизис труда, опрятности, бережливости, надежды и страха Божия озвучен со сцены пуританкой Корой Талл (Полина Медведева). Прямая, как струна, умытая до стародевической чистоты Кора — воинствующая протестантская душа Йокнапатофы. Ее круглые стальные очки сверкают, как архангельский меч. Белый воротник тверд, как рыцарские латы. Плеск половой тряпки, которую Кора неустанно полощет, грозен, как шум разлива Миссисипи.

«…И живут здесь эти чудаки сами по себе, зарылись в глуши, когда по всей земле горят красивые неоновые огни, светят и днем, и ночью, и повсюду шальные деньги, так и сыпятся, хватай помаленьку каждый… через АРСы, АОРы и десяток других сокращенных способов не работать.

…Мы сделались бесхребетными — решили, видно, что человеку хребет уже без надобности, иметь хребет —вроде бы старомодно. Но канавка-то, где он был, еще осталась… и когда-нибудь мы вставим его обратно. Не скажу вам, когда именно и какая встряска понадобится, чтобы нас снова на него нацепить, — но когда-нибудь это будет», — говорят «городские», процветающие герои Фолкнера о фермерах Йокнапатофы.

«Хребет» Йокнапатофы старомоден, тяжел, неудобен в носке, точно ярмо. Адди (Евдокия Германова) почти без слов играет насмешливого духа, освобожденного смертью от каторжных фермерских добродетелей.

При жизни она почиталась семижильной (здесь все почитаются семижильными, как же иначе?). Теперь злая усмешка эльфа озаряет лицо Адди, бестелесно скользящей меж квашней и корытом…

«Когда я умирала» — шестая работа режиссера. Она явно продолжает внутреннюю тему двух более ранних его премьер. («Долгий рождественский обед» Уайльдера («Табакерка») — первая воскрешенная на сцене Карбаускисом история честной и упрямой протестантской семьи. «Старосветские помещики» (МХАТ), где Полина Медведева сыграла Пульхерию Ивановну, — самый глубокий, тщательно и причудливо выстроенный его спектакль.)

Все три — точно этюды к некоему будущему эпосу. Так же упорно, как Таллы и Бандрены мотыжат землю под хлопок, Карбаускис возделывает свое сценическое поле. Его мера времени — протяженная, рассчитанная на медленную многолетнюю мысль.

Мысль весьма старомодная: о хребте человека. О пустующей «канавке», которая еще не изгладилась в сознании утонченного и гибкого потомства. О зябком чувстве пустоты, утере центра тяжести. О том, какие встряски понадобятся, чтобы вернуть твердую кирасу костяка предков…

Три лучших его спектакля объединяет тема семьи. Тонкая игра мира мертвых предков с миром живых. Обязательные промельки сияющей, отмытой и накрахмаленной белизны фамильных скатертей, тарелок, чепцов. Ярмо и крест, взваленные героями на себя. Двойное бессмертие души и семьи, искупающее и осмысляющее труд и лишения каждого дня. Катехизис родового долга и упорного труда, усилий оттереть ткань, фаянс, дом, жизнь потомства — до сияющей белизны.

Но белизна, бессловесный иероглиф идеала, в спектаклях Карбаускиса всегда тускнеет, изнашивается, погибает, поглощенная временем, топкой глиной, сонной стихией бесхребетности и безответственности, неоновыми огнями дороги в город Джефферсон.