Учительство — оно не поучительство.

Перст, указующий надменно в никуда,

в наш самообелиск не увеличится,

как мы бы ни старались, никогда.

Был Степа Шевырёв пиит способистый.

От Пушкина принять хвалу сподобился –

она на лбу светилась, как печать, –

но он, сочтя гордыню высшей доблестью,

стал гения кичливо поучать.

Он лекции читал, ворча и фыркая,

всех уставал, сам от себя устав,

и стал из Шевырёва он Шевыркою

у студиозусов на каверзных устах.

Но так уж в нашем деле полагается,

как подтверждает опыт стольких лет, –

на всех, кто поучает, налагается

печать: «Он поучатель. Не поэт».

И мне претит учеников елей,

но будут все в забвение отшвырнуты,

кто сделались чванливыми «шевырками»

и посягнули на учителей.

Шевырёву, не раз нещадно измолоченному собратьями по перу за его политические, официально охранительные взгляды, а уж заодно и за стихи, каковые он, несмотря на репутацию ретрограда, продолжал несгибаемо сочинять, несказанно повезло. В 1828 году журнал «Московский вестник» перепечатал в переводе отменно похвальный отзыв о шевырёвском разборе «Елены» Гёте не кого-нибудь, а самого великого Гёте. Правда, злые языки говаривали, что не дело печатать комплименты самому себе в журнале, организованном тобой же.

Впрочем, это был далеко не самый худший из отзывов о Шевырёве. Герцен язвительно отмечал «добросовестную раболепность» Шевырёва, находя ее корни еще в его далеком предке, который «середь пыток и мучений, во времена Грозного, пел псалмы и чуть не молился о продолжении дней свирепого старика».

Я думаю, далеко не случайно избранное Шевырёва — яростного охранителя устоев империи — было сдано в набор в марте 1938 года, сразу после миллионных арестов в 37-м. Такие строки, как «И громоносную десницу У милосердого лобзай», замечательно подходили к тому времени, когда сами соратники Сталина, уничтожаемые «громоносной десницей», в последние мгновения перед расстрелом славословили этого фальшиво «милосердого», надеясь на спасение.

Автор предисловия к единственному присоветскому изданию Шевырёва М. Аронсон, чья фамилия в книге находится внутри траурной рамки, сумел, отважно пройдя цензурные рифы, показать одинаковую неприемлемость добросовестной раболепности для интеллигенции и в 30-х годах XIX века, и в 30-х годах века XX, когда была восстановлена традиция одических прославлений тирании. Стихи Исаковского, Симонова, Твардовского o Сталине были даже искренними, но искренность не всегда есть добросовестность. Ведь Исаковский и Твардовский прекрасно знали, что сотворила с деревней и их родичами сталинская коллективизация, а Симонов не мог не видеть шнырявших по ночам в Москве «черных марусь», но старался их не замечать. Добросовестность не может основываться на совести с полузакрытыми глазами.

Шевырёв был отрицательно знаменит тем, что на каждый приезд Николая I в Москву сочинял очередную хвалу. Новая красная империя постепенно полностью усвоила уроки одописания империи царской, ибо именно подобные «указивки» шли из отдела пропаганды и агитации ЦК по поводу посланий в рифму товарищу Сталину от имени всяческих съездов.

Помню, как году в 51-м я помог мучившемуся с похмелья и скуки Мише Луконину — моему старшему другу-поэту — сварганить ритуальное блюдо тех лет по заказу ЦК ВЛКСМ. Варганилось тяжко. По законам первенства подсознания у нас слепилось такое: «Любимый вождь, мы, комсомольцы, с вами Идем в коммунистическом строю. Нам трудно даже высказать словами Признательность и преданность свою». Чуть калмыковатое лицо Миши расплылось в пьяненькой добродушной ухмылке: «Что правда, то правда: трудно, товарищ Сталин…».

Однако счесть Шевырёва просто-напросто придворным подхалимом было бы несправедливо. Принадлежа к «любомудрам», он преданно, как многие из них, любил и Россию, и литературу, но был искренно (что, повторяю, не означает добросовестно) уверен, что государство — это высшее воплощение всего лучшего, что есть в народе, и, следовательно, царь даже в мыслях сограждан должен быть неприкосновенен. А недобросовестно это было потому, что Шевырёв, в отличие от воспетого им Гоголя, не видел и не хотел видеть за сшитой из лучшей аглицкой шерсти царской шинелью бесшинельных акакиев акакиевичей.

Шевырёв далеко не сразу заматерел в своем искреннем, а на самом деле недобросовестно разрушительном охранительстве, ибо ничто так не разрушает государство, как отсутствие у сограждан свободы высказывать самые нелицеприятные мнения о нем. Поэтому поначалу Шевырёва приветствовали и Жуковский, и Вяземский, и Гоголь, и сам Пушкин, который отметил его как автора стихотворения «Мысль», «одного из замечательнейших стихотворений нашего времени». Но оно так и осталось одиноким шедевром Шевырёва, хотя проблески первоначального таланта иногда пробивались сквозь дидактику.

В стихотворении «Мудрость» были очень сильные, почти державинские строки: «…И разверзалися волканы, Казнила мир палач-война, Упрямо резались народы За призрак счастья и свободы…». Но вот конец был высокопарно пошл: «Я сам — хваления орга€н». Хваления — кого? Тогда, в 1828-м, Шевырёву еще не было ясно. Потом если и не все, то слишком многие струны его несомненного дара настроились на здравицы властям и на грозно обличительные аккорды противу всяческих «потрясателей основ». Он еще называл Пушкина «колоколом во славу россиян» и «избранником Божества», но в этом уже сквозила некая завистливая претензия, слегка сальериевское поучение обожаемому, но все-таки никак не послушному его, Шевырёва, органным струнам буйно курчавому даже в своих мыслях поэту, от рождения многоструннее всех остальных. Ущербность поучительства состояла в том, что Пушкин давным-давно стал всем, к чему Шевырёв его призывал, и даже гораздо больше.

Неуверенное самомнение довело Шевырёва до того, что в 30—40-х годах он, один из самых популярных профессоров Московского университета, стал изрядно поднадоевшим, нудновато поучающим Шевыркой, как его теперь величали.

Он сам себе выбрал маску сварливого, зачастую мелко гневливого поучателя, и она приросла к его лицу — сначала незаметно, а потом явно и неотдираемо. Многие уже начали забывать, что это тот самый Шевырёв, который в юности однажды совместно с Пушкиным написал эпиграмму на Каченовского и которого Пушкин ставил по одаренности даже выше нежно любимого им Веневитинова.

Но мы с вами этого забывать не должны, как, впрочем, и того, к чему приводит и надменное поучительство собственного учителя.

СТЕПАН ШЕВЫРЁВ

1806 (Саратов) — 1864 (Париж)

Мысль

Падет в наш ум чуть видное зерно

И зреет в нем, питаясь жизни соком;

Но час придет — и вырастет оно

В создании иль подвиге высоком

И разовьет красу своих рамен,

Как пышный кедр на высотах Ливана:

Не подточить его червям времен,

Не смыть корней волнами океана;

Не потрясти и бурям вековым

Его главы, увенчанной звездами,

И не стереть потоком дождевым

Его коры, исписанной летами.

Под ним идут неслышною стопой

Полки веков — и падают державы,

И племена сменяются чредой

В тени его благословенной славы.

И трупы царств под ним лежат без сил,

И новые растут для новых целей,

И миллион оплаканных могил,

И миллион веселых колыбелей.

Под ним и тот уже давно истлел,

Во чьей главе зерно то сокрывалось,

Отколь тот кедр родился и созрел,

Под тенью чьей потомство воспиталось.

Май 1828

Тяжелый поэт

Как гусь, подбитый на лету,

Влачится стих его без крылий;

По напряженному лицу

Текут следы его усилий.

Вот после муки голова

Стихами тяжко разродилась –

В них рифма рифме удивилась

И шумно стреснулись слова.

Не в светлых снах воображенья

Его поэзия живет;

Не в них он ловит те виденья,

Что в звуках нам передает;

Но в душной кузнице терпенья,

Стихом, как молотом, стуча,

Кует он с дюжего плеча

Свои чугунные творенья.

Ноябрь 1829

Критику

Вменяешь в грех ты мне мой темный стих.

Прозрачных мне ненадобно твоих:

Ты нищего ручья видал ли жижу?

Видал насквозь, как я весь стих твой вижу.

Бывал ли ты хоть на реке Десне?

Открой же мне: что у нее на дне?

Вменяешь в грех ты мне нечистый стих,

Пречистых мне ненадобно твоих:

Вот чистая водица ключевая,

Вот «Алеатико»* струя густая!

Что ж? — выбирай, возьми любой стакан:

Ты за€ воду… Зато не будешь пьян.

1830

Стансы

Когда безмолвствуешь, природа,

И дремлет шумный твой язык,

Тогда душе моей свобода,

Я слышу в ней призывный клик.

Живее сердца наслажденья,

И мысль возвышенна, светла:

Как будто в мир преображенья

Душа из тела перешла.

Ее обнял восторг спокойный –

И песни вольные живей

Текут рекою звучной, стройной

В святом безмолвии ночей.

Когда же мрачного покрова

Ты сбросишь девственную тень,

И загремит живое слово,

И яркий загорится день –

Тогда заботы докучают,

И гонит труд души покой,

И песни сердца умолкают,

Когда я слышу голос твой.

<1830>

Он все концы земли изведал,

Она изъезжена им вся,

Он всей Европою обедал,

Ее наелся, напился.

Неповоротливый рассудок

Пока на месте просидел,

В нем путешествовал желудок

И всюду пил и всюду ел.

1830?

• Марка итальянского вина.