В. Шекспир «Лир». Постановка Владимира Мирзоева. Театр Вахтангова

Р

езиновая маска из магазинчика ужасов глухо перекрывает лицо Максима Суханова. Кожистые складки морщин подчеркнуты белым. Черный плащ подбит ватной броней… Лир, король Британии, в первом акте явно слеп.

Не человек — черный, разлапистый, дряхлый, одержимый старческим тремором иероглиф власти — на ощупь движется к трону. Он похож на статую готического надгробия. И на Бэтмена тоже.

Свита играет короля в полную силу. Величественным и капризным, полудетским жестом очерчивает на румяном яблоке ту часть королевства, которую ныне получит каждая дочь.

И хор придворных политологов озабоченно перешептывается:

— Север… Север… Север! Запад… Запад… Запад!

Он оставляет власть, спокойно (и нарочито) выведя из жестокой дворцовой игры стриженую ежиком бесприданницу Корделию (Ольга Ломоносова) с замашками ясноглазого школьника.

Но чем свободнее походка, хохот и пластика вольного предводителя сотни странствующих рыцарей, тем темнее мглистый воздух, тем плотнее населен фантомами мир окрест.

Безрассудное благородство и беспечный отказ «твердой руки» от долга быть твердой что-то сдвинули в жестком устройстве мироздания.

Отдав другим «реальные» знаки власти, старый король-рыцарь тем самым лишил силы законы, худо-бедно царившие в Британии. Вроде бы, по старым понятиям, неотменимые законы прямого слова, крепкого кулака, твердого меча, верной службы, милосердия, почитания отцов, честного суда и воздаяния всем по мере содеянного.

Не подкрепленные войском, волей, казной и правом королевского суда, эти «вечные ценности» оказались беспомощны и наги. Точно как сам Лир, выгнанный в бурю за ворота.

…Кто сказал и чем подтвердил, что мир стоит на этих заповедях?

Зримых доказательств тому нет никаких. Королевство Лира упразднено. В герцогствах Гонерильи и Реганы дозволено все, чего можно добиться ледяной наглостью или блефом. Возможно все, что не может быть пресечено более сильным хищником. Любые слова сотрясают воздух с равным правом и равно нулевым эффектом. Никого нельзя убедить — можно лишь принудить и переиграть.

…Отчего, собственно, и мутится рассудок Лира во втором акте.

– Н

айми мне, дяденька, учителя. Я хочу научиться врать, — ноет в ухо королю широкоплечий и краснолицый Шут в «бурдовом» галстуке лопатой. Шут твердо стоит на земле и верен здравому смыслу. Но Лир не брал уроков вранья. Его схватка с Гонерильей и Реганой — поединок бессилья и бесчестья.

Актерское трио, скрежещущий репликами, хлещущий жестами, язвящий хохотом турнир Суханова, Рутберг и Есипенко — самый яркий знак нового спектакля. За их схваткой — второй, третий и пятый планы. Анфилада смыслов, возведенная режиссером и художником «Лира».

«Порок так заметен, а добродетель всегда тускла… Что же все это за ужасы?!» — стонал русский философ. В «Лире» Мирзоева зло фактурно, четко, декоративно (и отлично костюмировано Аллой Коженковой).

Острая, хищная пластика Гонерильи — Рутберг, ее ледяная насмешливая ненависть к мягкосердечному мужу, ее лихое драйверское «Упс!» при известии о внезапном вдовстве Реганы, меняющем стратегические планы обеих сестер, ее декадентский гламур и карнавальный цинизм, который Гонерилья демонстрирует умело и с удовольствием, как скандальный наряд на подиуме, подчеркнуты задушевно-ядовитым, ласково-внушительным, слегка начальственным и как-то по-райкомовски лицемерным цинизмом сестры. (Только пальцы рук, которые Марина Есипенко бескостным, змеиным образом выворачивает за спиной, под уютной шалью, выдают накал ярости Реганы.)

Старческий тремор Лира сменяется в битве с ними простодушной дрожью гнева. Но перед зыбкой двойственностью и ледяным расчетом, перед ласково-бесстыдным убеждением: «Не все порок, что кажется пороком безумцу и брюзге», перед ласковой софистикой и ловкими, как у уличных наперсточников, передергиваниями сути происходящего — благородный отец в благородном гневе вполне бессилен.

Когда он взывает к суду и каре Небес, то кажется бессильным вдвойне.

Бог весть почему, это освежает сознание зрителя. Наполняет не столько хрестоматийным состраданием к Лиру, сколько зоркой злостью.

С

пектакль сложен, многозначен, органичен и очень красив. Предыдущая работа Владимира Мирзоева и Максима Суханова на вахтанговской сцене — их «Сирано», меченный «Золотой маской»-2002 за лучшую мужскую роль, был почти «моноспектаклем», энергетическим ударом игры Суханова — Сирано.

«Лир» — совсем иной. Здесь на равных правах и в равной силе — игра Короля и двух старших дочерей. Здесь все держится ансамблем, мелочами, деталями. Важна единственная реплика седого, унылого, усталого Рыцаря из свиты Лира: «Обедать… Обедать!». (Рыцарь с достоинством поправляет воротник старого пыльника-макинтоша — и явно понимает, что при новом блестящем царствовании M-me Гонерильи не будет ни почитания седин, ни горячего.)

Важны скользкий и точный фейс-контроль юного, но многоопытного лизоблюда, дворецкого Освальда (Алексей Завьялов), и его небрежное «Вы это — мне?», снисходительно брошенное «отцу герцогини», утратившему влияние.

Важны любезно-барственный цинизм герцога Альбанского и то, как пугливо, женственно замирая при каждом шаге, Регана покинет сцену, оставляя раненого мужа-сообщника умирать. Вся логика их партнерства, все законы «нового мира» вели к тому. Каждый из погибших в этом спектакле — заложник своей внутренней природы. Добродетель гибнет от прямодушия. Но и порок, не знающий закона над собою, пожирает себя и себе подобных.

«Играют» костюмы и реквизит, складки плащей и кринолины, переходы цветов: бурого, зеленого, блекло-голубого, лиловатого, черного, золотого (Алла Коженкова как художник «Лира» стала очень значимым соавтором режиссера). Льняные, обманчиво скромные, скрывающие движения и мысли покрывала Реганы и асимметричные вороненые кирасы корсетов Гонерильи продолжают и подчеркивают пластику обеих актрис.

Все времена — от готики до «модных тенденций осени 2003-го» — смешаны в реквизите. Смешаны в точной пропорции, расширяющей пространство темы.

Сценический мир второго акта словно вышел из воспаленного мозга Лира, из мощного сознания, которое корчится на черте горя, гнева и прямого безумия. Пролетают демоны и шуршат сорные травы шекспировского текста. Дыбом, стеной встает глинистая, исхлестанная бурей, покрытая скудными стеблями земля. В терновнике северный ветер свистит — и изгнанный Эдгар, оклеветанный сын графа Глостера (Юрий Чурсин), корчится в черных кожаных лохмотьях безумного бродяжки Тома у ног ослепленного отца. Перед финалом в руках Эдгара блеснут и заскрежещут два серо-стальных меча, похожие на крест и на небесную молнию, карающую предательство.

Но это рыцарское прямое возмездие «в стиле Вальтер Скотта» — лишь фрагмент открытого финала… Финала как такового нет. «Моралитэ» конечно же отсутствует. Истерзанная душа спектакля впадает в спасительный сон.

В полумгле горит живой огонь. Мерцают пустотелые граненые стеклянные шары. В остром колпаке и с шумящими крыльями стального цвета меж живых скользит Самаэль, ангел смерти, с резким и писклявым голосом. Окутанные белыми, полупрозрачными, шуршащими коконами дождевиков, «люди Лира» под ударами бури похожи на многоголовый призрак. Этот хор бормочет снова и снова горькую и юродивую песенку-лейтмотив:

…Не мели языком.

…Не нуждайся ни в ком.

…Двадцать на двадцати

Сможешь приобрести.

Зритель уходит, исхлестанный северным ветром и мокрым терновником.