В

Китае, а конкретно в Пекине, есть, как известно, территория под названием Запретный Город. Там жили императоры. Жили, конечно, до безумия шикарно, отращивали ногти в полметра и золотыми ложечками ели мозги из черепов живых обезьянок. В этот «город» простым китайцам ходить было нельзя, поэтому он и назывался запретным. Сейчас там музей.

В нашей невероятной стране тоже есть один такой город — Москва. В нем живут так, как будто никакой другой страны за его пределами нет. Поэтому москвичей в нашей стране никто не любит.

А в Москве, в свою очередь, как и в других не похожих на нее городах нашей невероятной родины, живут люди, чем-то похожие на китайских императоров. Живой мозг они не кушают по причине своего неутомимого православия. Но в целом живут при этом так, как будто закрыты от всех глухой стеной Запретного Города. Или, вернее, как будто вообще находятся в другом измерении. Ну вот как человек же не думает об удобстве и процветании муравья или инфузории и легко, без всяких рефлексий, может раздавить своим каблуком целую цивилизацию, что ярко отразил писатель Пелевин в романе «Жизнь насекомых».

Вот буквально точно так же ведут себя и отдельные категории граждан нашей страны.

Один сбивает на машине девочку и предстает не перед судом, как можно было бы подумать, а, наоборот, перед своими избирателями в качестве кандидата в депутаты.

Другой нанимает первоклассного режиссера и лучших актеров и устраивает себе за полмиллиона долларов аттракцион в поезде на перегоне Санкт-Петербург — Москва с участием лошадей, топ-моделей и деревенских церквей.

Третий (высочайший иерарх) награждает четвертого (крупнейшего уголовника) орденом имени знаменитого святого старца.

Не говоря уже об очередной стрельбе по живым мишеням, которую впаривают народу за какую-то там «блестящую операцию».

Ну примерно, как у Шендеровича:

Слепой: Гражданин, вы не переведете меня через улицу?

Гражданин: Говорите громче, я глухой.

Слепой: Через улицу!

Гражданин: Вы что, слепой?

Слепой: Да!

Гражданин: То-то я смотрю: какая улица? Мы же в лесу!

К

огда-то мы с подружкой ходили в баню. Там, в бане, работал массажист. Ну мы и к нему ходили. Потом женское отделение закрылось на ремонт, и мы решили просто сходить к массажисту — без предварительной бани. И оказалось интересно: вход к массажисту был через женское отделение (закрытое), а выход почему-то — через мужское.

Делать нечего, выходить-то надо. А по мужскому отделению расхаживали себе мужчины. Главным образом голые. А что ж такого? Они у себя в отделении — парятся, отдыхают. Пусть даже порой и выпьют. Нормально. Мы с девочками у себя до ремонта тоже часто пили пиво; парилка вообще с пивом неразрывно связана, это все знают.

В коридоре-то, которым мы уходили в своих шубах, голых мужчин было довольно мало. В основном они уже все разделись и сосредоточились в помывочной и предбаннике, где и пили после парной. Но что характерно — двери из этих помещений вели в коридор — непосредственно и настежь. Кроме парилки — там задраились плотно: чтобы не выпускать пар. Но ограниченный контингент в натуральном виде был все же в поле нашего зрения.

Потупились скромно, идем. Коридор длинный. На краю обзора все же нет-нет да и мелькнет отдельный фрагмент анатомии, а то и группа товарищей в исключительно привольных композициях. Причем, что любопытно, на нас — ноль внимания. Будто бы это такая ординарная и привычная ситуация, что по мужскому отделению бани расхаживают две тетки в пальто. Но хуже того — чувствую, что и нам-то на них ровным счетом наплевать. То есть никакого решительно смущения мы не испытываем. Словно тот факт, что мы в пальто, а они — голые, помещает нас как бы в разные измерения. И мы, хотя и видим их, но — как бы это сказать… Нет ощущения, что мы — одной крови, как вот Маугли с волками, одной природы. Как будто бы мы идем по музею в Запретном городе. Или пересекаем какой-нибудь, прости Господи, греческий зал с голым чуваком в три человеческих роста.

После этого забавного опыта я стала замечать, что жизнь изобилует подобными феноменами и явлениями. Разные категории людей двигаются по жизни, как по некоей чужеродной среде. Как путешественники, экскурсанты или вообще аквалангисты какие-нибудь.

Например, водители и пешеходы. Заметьте, мы говорим: смотри по сторонам, а то задавят. Словно имеем дело со стихией. Или: «Этот «джип» гонит, как псих». Хотя правильнее было бы сказать: «Козел на «джипе». Точно так же те, кто за рулем, видят в пешеходах лишь досадную помеху вроде комаров.

Когда я десять лет назад оказалась за границей, причем сразу — в Америке, меня первым делом потрясло, что машины пропускают людей. Тормознет и ручкой тебе этак вот сделает: проходите, мол, леди, а я и после вас успею. И ты сразу видишь, что там, в «вольво» каком-нибудь, а то и в «понтиаке» сидит тоже человек с приятным лицом, черным или белым, и мило улыбается. И ты невольно улыбнешься ему и пошлешь воздушный поцелуй. Один раз в транспортном потоке мчался юноша на самокате. И даже он остановился, давая дорогу прохожим людям. С одной стороны, осознавая себя полноценным колесным средством, с другой же — как бы включая себя вместе с ближним на двух ногах в общую систему координат.

Когда я слышу, как они там, за бугром, все разобщены и, запершись в своих виллах, сидят и считают бабки, а мы, мол, здесь, хоть и нищие, но зато такие открытые и душевные и ходим все буквально в обнимку, неустанно спеша друг другу на выручку, — я горько и криво усмехаюсь. Ага, говорю я, щас.

Вот написала я в газете, что лежат в больнице крошечные обезноженные детки с болезнью спинного мозга. И их можно вылечить, но одна инъекция стоит тысячу долларов, а инъекций таких нужно десять. И я обратилась к богатым. Ко всем, у кого есть деньги. Не «лишние», писала я, лишними у нас в стране бывают только люди. А просто крупные деньги, добытые хоть какими путями. Сотня тысяч — всего лишь катер, скромная яхта, жеребец. Или — десяток увечных ребят, поднявшихся на ноги. Простой алюминиевый король, тихий мафиози, банкир, водочный магнат! — заклинала я. — Вы можете уподобиться Ему, сказав: «Встань и иди». Напрасно взывала. Напрасно тратила газетную площадь. Ни одного звонка. Ни одного факса или электронного письма.

Аквалангисты. Тетки в шубах среди голых мужиков. Чуждая среда.

У нас даже реклама такая. Экипаж прыгает из горящего самолета; космонавты оставляют девицу на съедение инопланетянам; однокашники сдают товарища — это он! Живи с улыбкой! Не думай о грустном! Сникерсни!

Каждый день вы ходите домой и из дома мимо бабулек на лавочке у подъезда. Вы знаете их в лицо, а они знают вас. «Здрас-с-сь», — бурчите вы — или нет. И они, как воробьи на карнизе, разноголосо чирикают в ответ. И провожают десятью парами неодобрительных глаз. Потом, как в песенке про 10 негритят, одна из них исчезла. Потом другая. Третья. Пока не осталось ни одной. А вы и не заметили. Вообще не заметили — ничего. А потом вам понадобилась организация, которая раньше находилась в чуждой среде. Слушай, а где у нас собес? Да у бабок спроси, у этих-то, что на лавочке митингуют. Уж не митингуют, морозы. Так не в жаркие же страны они улетели? Вспоминаете, что одна, баба Оля, живет этажом ниже. «Здрас-с-сь. А баба Оля дома?» — «Да что ты, милая, она уж полгода как померла, Царствие ей Небесное!»

Чуждая среда, чуждая, как Небесное Царствие. Но ты не тормози! Сникерсни.

У подножия эскалатора у нас в метро стоит парень в тельняшке десантника и камуфляжных штанах. Рукава тельника обрезаны у плеч и подвязаны под культями. Я вижу его каждый день и киваю. И бросаю в берет на полу, на подстеленной газетке, что выловлю на бегу из кармана: рубль, два, пятак. Кто он, где потерял руки, сколько отбирает у него инвалидная мафия — не знаю. И никто не знает. Бежим, летим, как тени бесплотные, как в шубах по бане, мимо, мимо…

Горластый табун американских студентов, а может, и старшеклассников несся по вестибюлю следом за гидшей с желтым зонтиком в вытянутой руке. Гидша проскочила на эскалатор и поплыла вверх, как дура под своим зонтом, словно под знаменем. А эти будто по команде тормознули возле инвалида, задние налетели на передних, обступили калеку и давай что-то вопить и руками размахивать. Гидша оглянулась — и ринулась вниз, как лавина. И с перепугу успела-таки соскочить. «Танья! Танья! — закричали бакалавры в диких одеждах. — Этот инвалид, почему он просит денег? Он — нищий? Ваше демократическое государство ему не помогает?» (Примерный перевод, я не все уловила). «O, no… — забегала глазами «Танья». — He is not panhandler… He is jockey!» «Жокей? — удивилась я про себя. — Не нищий, а жокей? При чем тут жокей?» И не поленилась, полезла дома в словарь. Плут! Вот что имела в виду хорошо обученная Танья. Плут, обманщик. Мошенник. Вымогатель.

И эти дурачки поверили. Или нет? Почем мне знать. Через минуту вся орда уже неслась вверх, прочь со дна, из чуждой среды — на воздух, как новички-ныряльщики, хотевшие было спасти раненого ската, но инструктор объяснил им: хитрый черт притворяется, а сунешься — огребешь ватт четыреста на свою американскую задницу. Живи с улыбкой, не тормози!

А эти, которые там, за стеклом телевизора, плавают, как в аквариуме, в своей Думе? Они ведь на нас смотрят через то же стекло. С их стороны — уменьшительное. И мы для них — хорошо, если рыбки-карасики. А скорее — козявки. Креветки. Мотыль. Планктон. Абсолютно чуждая природа. И поэтому в местах нашего обитания можно зарывать радиоактивные отходы. И давить нас гусеницами танков. И жечь наши муравейники. И вообще по-всякому экспериментировать на наших куколках, мальках и на нас самих. Потому что — иная природа. Членистоногие. Яйцекладущие. Чешуйчатокрылые. Беспозвоночные.

А главный ихний, голубоглазый волчара, сидит на Горе Совета, мечом самурайским опоясанный, щитом ахиллесовым прикрытый, босой пяткой наружу, и глядит с высоты птичьего полета прищурясь: как там, не передох еще народец? Не вся еще рыба-то ушла в Мировой океан? А хоть бы и вся. У нас тут, в разреженных слоях, не покидает чувство морозной свежести и вечный банзай.

Но загустевшая чуждая среда медленно, как в Венеции, поднимается к снежным вершинам пятиконечной горы, неся с собой весь мусор, все нечистоты и урановую шелуху. И уже попахивает — но не морозной свежестью таблеток «рондо», а чем-то иным, что сближает куда сильнее… И уже зашкаливает Гейгер, неприятный, не наш товарищ… И из этой кучи выползет однажды двуглавый, как орел, но безногий и безрукий Маугли, неуклюже подтянется на кольчатом хвосте к татами и — ущучит, уязвит, ядовитый, за пятку. И скажет скрипуче: «А все-таки мы одной крови — ты и я».