В

конце семидесятых — начале восьмидесятых на одной шестой части суши появился новый уникальный фольклорный жанр — «детский» черный юмор. Наряду с такими невинными шедеврами, как «Вовочка с папой играли в хоккей… Больше у папы не будет детей» или — «Голые бабы по небу летят — в баню попал реактивный снаряд», из уст в уста с удовольствием передавались и другие произведения (несомненно, выражавшие народные чаяния):

Дедушка в поле гранату нашел,

С этой гранатой к обкому пошел,

Выдернул че€ку и бросил в окно…

Дедушка старый, ему все равно.

Партийное и особенно литературное начальство эти малые стихотворные формы раздражали больше анекдотов — литгенералов в частности потому, что рифмованный черный юмор однозначно предполагал неколлективное авторство, а кто автор и почему на свободе, они не знали.

Значит — недосмотр! Преступное попустительство! Вредительство в писательском цехе!

А теперь сравните анонимные шедевры этого жанра с не менее тогда популярными, ходившими в списках, но подписанными простыми русскими именем-фамилией Олег Григорьев.

Цитирую по памяти:

Я спросил электрика Петрова:

— Для чего тебе на шее провод?

Ничего Петров не отвечает —

Только тихо ботами качает.

Или вот еще:

Девочка красивая

В кустах лежит нагой.

Другой бы изнасиловал,

А я так пнул ногой.

Похоже? Вот и надзирающие органы решили, что похоже. Стоит ли после этого удивляться появлению погромной статьи в «Литгазете» и последовавшей травле Олега Григорьева, замечательного детского и «недетского» тоже поэта?

Имел ли Олег Григорьев прямое отношение к фольклорному черному юмору, неизвестно (вполне мог поучаствовать в этой веселой игре, заменявшей отсутствовавший в СССР жанр «ужастиков»). Но вот расплатился за народную крамолу именно и только он.

Впрочем, Олег Григорьев никогда и не отделял себя от народа.

Внешне удивительно напоминал мужичка из мультфильма «Шел прошлогодний снег» — помните, того самого, который все время шепелявит и говорит: «Маловато будет!»? А вот внутренне этот мужичок — полная противоположность Григорьева, у которого хватательный рефлекс отсутствовал напрочь. Наоборот, он был готов отдать и отдавал все то немногое, что имел.

Я познакомился с Олегом Григорьевым за два года до его смерти, на излете перестройки. Его привел в редакцию «Огонька» питерский поэт и переводчик Михаил Яснов. Олег был очень бедно и как-то по-сельски одет, робел и стеснялся — тоже по-деревенски. Но сквозь эту робость просвечивала какая-то лучистая радость. Вскоре выяснилась и ее причина: так же стесняясь, Олег подарил мне маленькую несброшюрованную брошюрку со своими лучшими стихами.

Хоть ее он успел увидеть. А все красиво изданные тома в твердой обложке вышли уже после смерти автора, последовавшей десять лет назад...