Почему они стали жить лучше нас? Народы, с детства приученные к еде палочками, имеют особый дар к сборке компьютерной техники

Н

а физической карте мира белых пятен уже почти нет. На политической есть и будут. Эта карта вечно пульсирует, страны на ней вспыхивают и блекнут. Что, собственно, и создает сюжет мировой истории. Малопредсказуемый. Тем более что мы явно живем в эпоху сюжетного поворота. Об одной из стран, которые мы знаем и не знаем, рассказывает профессор МГУ, декан Московского института практического востоковедения, руководитель вьетнамоведческого центра ИСАА при МГУ Дега Витальевич ДЕОПИК.

— Дега Витальевич, вы изучаете и преподаете историю и культуру страны, о которой у большинства из нас странное представление. Когда-то это были тассовские фронтовые сводки. Потом появились тихие, худенькие рабочие, ядовито-розовые гипсовые лотосы. Потом – рынки «Красная река» с их «договорными» ценами и горькими запахами, этакая экзотическая достоевщина… Но то в антикварной, с перламутром, редкости, то в краткой информации о «новых религиях Южного Вьетнама», соединивших в себе почитание Будды, Мохаммеда, Льва Толстого и Виктора Гюго, мелькнет совсем иной образ. Какова эта страна на самом деле?

— Вьетнам — часть мира китайской культуры, которая находится на стыке с миром индийской культуры. Поэтому вьетнамцы всегда знали, что, кроме Китая, есть еще какие-то страны, ментальности, цивилизации. Пришли европейцы — их легко приняли и поняли: вот и еще одна культура… Уже в XVIII веке в стране были сотни тысяч католиков.

Они легко воспринимают другие традиции, не отказываясь от своих. Этот народ девятьсот лет, с I века н.э. по IX век, был под властью Китая – и сохранил себя как этнос, и освободился, и с тех пор тысячу лет ни от кого не зависит!

И монголы в XIII веке на них нападали не так, как на нас, а всерьез... Три раза. По триста тысяч, по полмиллиона конников. В стране уже почти не осталось никого… Но отстояли независимость. Привыкли потихонечку: страна лесная, партизанам там лучше, чем в Белоруссии: тепло, в джунглях много чего можно съесть…

И вот история сформировала солдатский тип нации. У них много общего с русскими, как ни странно: готовность понять другие народы, готовность к аскетизму, готовность воевать за страну до последнего. Отсюда и стоически хорошее отношение к России.

— То есть солдат солдата видит издалека?

— Они помнят тех, кто им помогал в трудное время, – тоже солдатская психология… А мы были с этой страной связаны тысячами нитей. От строительства дамб до разведки полезных ископаемых. Северный Вьетнам был забит русскими. Заводы, геологоразведка, огромные ГРЭС. И многое другое, естественно.

В 1990-х, когда эти отношения почти сошли на нет, они очень печалились.

Нам мешает стереотип: Индия – прекрасна и загадочна, Китай – страна будущего, а Вьетнам – страна худеньких и ободранных героических людей, которым мы помогаем. А они тем временем, в те же 1990-е, стали жить лучше нас!

История с их долгом нам очень показательная.

Вьетнам готов был его погашать в начале 1990-х. Но — своими товарами. Теперь погашение только-только началось. А они могли бы нам выплатить десять миллиардов за минувшие десять лет: рисом, пряностями, морепродуктами, бананами-ананасами.

— На чем же основан их экономический подъем?

— На том, что «отвернулись от крестьянина», перестали мелочно им руководить! Крестьяне у них дико трудолюбивые, а рабочие очень способные. В XIX—ХХ веках во всех французских колониях у движков, на телефонных станциях — от Новой Каледонии до Африки — стояли вьетнамцы. В конце 1920-х французы у них стали строить завод авиационных моторов! У них есть сейчас даже своя электроника – основы производства созданы на Юге при американцах. Все народы китайской культурной традиции очень способны к высоким технологиям! Если б постиндустриальное общество было создано в XVI веке, они бы в XVI веке через одно поколение спокойно влились...

Я когда-то полушутя, полусерьезно пришел к мысли: народы, с младенчества приученные к еде палочками, имеют особые способности к компьютерной технике. А возможно, дело как раз не в палочках, а в рисе.

Народы китайской традиции имеют очень разработанные пальцы. Рисовое поле в период посадки, в период уборки урожая — страда, требующая точнейших движений вокруг каждого ростка. И счет там идет на минуты. Они знают, что такое не просто вкалывать, а очень точно вкалывать. Не по€том, а умением.

Вторая основа их подъема — наш подарок советских времен. Мы нашли у них нефть и наладили ее добычу. У них богатейшие запасы полезных ископаемых — ни у кого больше в Юго-Восточной Азии такого нет. Старые, невысокие и зеленые горы типа Уральских, но еще неразработанные. Высочайшее содержание металла в руде. Однако они не очень торопятся с этим выходить на рынок.

Третье, что у них есть: научились всяческие растения и морепродукты по-настоящему паковать, хранить и рекламировать. И вот с этим поехали на мировой рынок.

Вьетнамский подъем произошел не за счет займов. (В отличие от Японии, Южной Кореи, Малайзии, Филиппин.) Им не очень охотно давали кредиты – что ж, теперь они практически не в долгу у Запада.

Они исторически привыкли затягивать пояса – и легко приняли эти условия.

…Сейчас образ жизни меняется: народ, обалдевший за сорок лет войн, вдруг получил возможность трудиться. Страна вибрировала от работы! В ход шло все. Года два назад ехали мы по городу Сайгону. С севера на юг. А улица — единое длинное шоссе, с единой нумерацией домов. Идут номера — двести, триста, четыреста... семьсот, девятьсот... Кончилась улица Хунг-Выонг А. Пошло ее продолжение — улица Хунг-Выонг Б. Сотые, двухсотые, четырехсотые номера.

И большинство домов на этих двух улицах — маленькие мастерские. Где делают все, ремонтируют все и продают все. Стоят дизели рядами – отремонтированные. Меня поразила продажа экскаваторного ковша без экскаватора. Кому это нужно? А он даже маслом смазан.

У родственника моего приятеля был завод. Они выдирали обмотку из кабеля и вот это продавали. С молотками, молотами ходили по обветшалым укреплениям, выковыривали арматурное железо. Народ привык, что ничего нет, и потому все идет в дело. А потом они начали и производить. Сейчас вьетнамцы делают текстиль, например для Германии.

…Едешь по деревням: стоят избушки. Рядом с каждой — сарай. Он весь забит доверху рисом! Лежат в мешках тонны две. Семьи небольшие. Но вкалывают, не глядя, — и цены на внутреннем рынке ничтожные. Едешь дальше по дороге: стемнело, мелькнул домик из пожухлых пальмовых листьев. В стене — дыра. В дыре светится телевизор — 21 дюйм.

Средняя профессорская зарплата – 1000 долларов.

— Во Вьетнаме?!

— Да. Я помню человека, которому мы подарили электрический утюг, когда он уезжал из Москвы. Я был недавно у него в гостях в Ханое, в новом, его собственном четырехэтажном доме. И он остался в университете, он не стал бизнесменом.

В Ханое уже нет земли под застройку: веером от бедра разбегаются пригороды трех-, четырехэтажных коттеджей.

Как только появились первые деньги, страна сразу стала поднимать зарплату ученым. Университетским профессорам. Они прекрасно понимали, что уровень жизни зависит от того, будут ли у них наука и прослойка образованных людей.

Они очень уважают своих писателей. Ни промышленное развитие, ни рост уровня жизни этого почему-то не отменили. Я недавно забрел в Ханое в Ассоциацию вьетнамских историков. И увидел бронзовый бюст известного историка и филолога, которого я в живых не застал, но переводил его в молодости. Меня подвели к этому памятнику, взяли некую символическую денежку, чтоб считалось, что и я участвовал: бюст был поставлен вьетнамскими учеными в складчину.

Рациональная традиция Дальнего Востока приводит к убеждению в том, что осмысление и переосмысление жизни – государственная задача. И решается она через механизмы культуры.

В силу той же ментальности у правящих есть рациональная ответственность за страну, в том числе за культуру, науку, образование...

— И теперь все векторы притяжения для этой страны создаются заново?

— Мы не должны терять их отношение к России. Ведь что произошло во Вьетнаме сегодня? К власти пришли выпускники советских вузов. Почти все! И не только к административной власти. Там, например, есть пара хороших писателей, они очень интересно пишут про огромный экзотический город Москва… Есть один композитор (кроме того, он физик; кроме того, он держит ресторан в Москве), его диски хорошо расходятся во Вьетнаме, и есть у него аранжировка «Зимняя ночь»: она меня поразила московским провизгом — таким свингом 1920-х годов. Очень точно поймано.

Сейчас что-то сдвинулось. Уже года полтора, как там всерьез заработало наше консульство. Наши выиграли тендер и строят в Центральном Вьетнаме нефтеперерабатывающий завод. Вьетнамистов сегодня мало, в переводчики охотно берут всех, кто знает язык, — от пенсионеров до самой зеленой молодежи. Любопытно, что в Москве появились молодые сотрудники турфирм, самостоятельно изучающие вьетнамский.

— В Северном Вьетнаме была эпоха репрессий?

— Да, была. Связана она с коллективизацией. Как только два Вьетнама разделились. Это, конечно, была наша инициатива, и начали действовать всерьез… с расстрелами. Но еще до нашего ХХ съезда, уже в 1954—1955 годах вьетнамская коллективизация сошла на нет. Вспоминать они об этом не любят.

Позже оппонентов загоняли за свой Можай, но чтоб расстреливать – этого не было.

Свободолюбивые писатели были. Нгуен Тоан, замечательный прозаик, делал в юности революцию, жил в одной палатке с Хо Ши Мином, поэтому много себе позволял. Оказался в конце концов едва терпим в своей стране. Но – терпим. Жил в деревне, конечно.

Однажды его потащили в Ханой, на радио. Так как газеты Южного Вьетнама писали, что он в тюрьме. Он подходит к микрофону и начинает: вот, гнусные сайгонские писаки распространяют слухи, что я арестован. «Это не так, товарищи! — говорит он на весь Вьетнам. — Я еще не арестован...». Он так и не был арестован, заметим.

У вьетнамцев тихое, но острое чувство юмора. Отношение к партии всегда было не то чтобы критическое, но с каким-то добрым юмором. (Нам это понять трудно.) Долго у них не могли ввести курс научного атеизма, потому что основным верованием в стране всегда был и остается культ предков. Убеждать студентов, что никаких предков нет, как-то никто не брался.

Я помню, была там кампания по сносу храмов. Многое разобрали. И вот приезжаю недавно в один монастырь и вижу – старый храм. Когда-то снесенный. Он опять стоит. Притом из старых бревен. «Ребята, как же это?!». Они говорят: «А когда приказали разбирать – мы аккуратно бревна сложили возле забора. И пометили их. Теперь собрали в том же порядке заново».

И это довольно символичный сюжет.

Будущее Вьетнама – его хорошо забытое прошлое.

В первой половине ХХ века, до сорокалетней полосы войн, более развитой страны в Юго-Восточной Азии не было.