М

ы шли по пыльной абхазской дороге, было часа четыре дня, до автобусной остановки — еще полчаса пехом. Мне было девять лет, дяде – под сорок. Только что он забрал меня из пионерского лагеря, где совершенно не-ожиданно началось что-то вроде эпидемии. Это был счастливый случай: дядя по пути в командировку заехал меня навестить, как раз когда решали, что со мной делать, — я была едва ли не единственной пионеркой с Украины и на внеплановую отправку меня домой ушло бы дня три. Теперь поселок Варданэ остался позади, было жарко, дядя, вытирая пот со лба, тащил две мои неподъемные сумки и лихорадочно придумывал, как поступить, — денег у него было всего ничего.

Наконец он сказал, что повезет меня к Махвале. Там можно переночевать, занять денег и получить совет. Имя Махвала проассоциировалось у меня с халвой и пахлавой, дико захотелось есть, и все время, пока мы тряслись в автобусе, я маялась голодными спазмами.

Мы ехали долго. Очень. В Сухуми. Сейчас я не помню маршрута. Помню названия Ткварчели и Очамчира, но проезжали ли мы их? По пути дядя развлекал меня рассказами о красивом городе и обещал сводить в знаменитый обезьяний питомник. Я заснула, видя во сне что-то наподобие мультика «Маугли», советского, конечно.

Проснулась я уже глубоким вечером. На скудно освещенной улице Сухуми дядя пытался вспомнить, где живет эта самая Махвала, у которой он не был лет пять. Мы долго шли, шаркая по мостовой, и откуда-то явственно пахло кофе. За каменной оградой виднелся двухэтажный особняк, в котором уютно светились зашторенные окна. Дядя постучал, кованые ворота открылись, и я увидела Махвалу.

Она сразу же назвала дядю по имени и обняла. А потом обняла меня, и мне показалось, что я приехала в гости к родственникам. К сожалению, к тому моменту я уже прочла «Двенадцать стульев», и Махвала немедленно напомнила мне мадам Грицацуеву. Особенностями, скажем так, фигуры и агрессивно-заботливой манерой общения.

…Дядя познакомился с Махвалой в церкви. Много лет назад. У него был довольно авантюрный период в жизни, не было денег, ночлега и планов на будущее. Она заговорила с ним сама, невысокая полная дама за пятьдесят. Быстро вызнала всю подноготную, отвела к себе, накормила, выделила для него комнату на втором этаже… Дядя застрял у нее на две недели, плотно подружился с ее старым отцом, Вано Гусаровичем, играл с ним в нарды, выполнял хозяйственные поручения Махвалы. Она наотрез отказалась от какой-либо квартплаты, помогла ему решить все проблемы и отправила домой, проявив себя как лучший друг, ничего не ожидая взамен и напоследок пригласив «приезжать летом отдохнуть»…

В

от так она приняла в тот вечер и нас обоих. Оказалось, что та «дядина» комната – как бы по-прежнему «его». А меня Махвала уложила в собственной спальне, на огромной кровати с блестящим темным пологом.

У нее был странный дом. Тогда он показался мне роскошным, и сегодня я запрещаю себе думать, что, возможно, маленький двух-этажный особняк был отнюдь не сказочным дворцом. Помню, там все блестело. Какие-то золотые вазы, что ли… Блюда и картины. Драпировки на креслах и диванах. Не чехлы и не покрывала, а именно драпировки с тщательно выложенными складками, которые я потом безуспешно пыталась повторить в собственной квартире. Подсвечники. Ковры. Тяжелые скользкие шторы. Полированная мебель и пианино. Но было ли все это действительно столь прекрасным? Мне ведь больше не суждено попасть в сказочный дом Махвалы…

…Спустя несколько лет ее маленького особняка не стало. В годы, когда Сухуми перестал быть символом гостеприимного покоя, когда там была война и стреляли на каменных улицах, дом Махвалы разрушили. Говорят, в числе первых. Одновременно с обезьяньим питомником, находившимся по соседству. Не знаю, что там сейчас. Может, какой-то новый дом. Может, руины.

Махвала отправила меня в свой маленький сад, чтобы я набрала там алычи и вообще любых фруктов, каких захочу. Там были такие плоды, назывались мушмула, больше я никогда их не ела. Желтые, сладкие, с несколькими косточками. В саду горели фонарики и – фантастика – было что-то вроде маленького фонтана. Размером с домашнюю ванну. Он был выложен кафелем, стояла какая-то довольно аляповатая скульптура, тихо журчала вода. Я ходила по маленькому саду с большим блюдом, ела фрукты и чувствовала себя в сказке. Я радовалась, что с лагерем все так вышло. Это было настоящее приключение.

Махвала накормила нас до отвала. Кроме мушмулы, я тогда впервые попробовала сулугуни. Они с дядей выпили немного красного вина, потом Махвала дала мне большую шкатулку и разрешила перемерить все свои драгоценности. Они тоже блестели и переливались. Я надела на шею сразу несколько ниток бус и едва не плакала из-за непроколотых ушей – серьги в шкатулке лежали потрясающие. Между делом Махвала расспрашивала меня о моей жизни, так, будто мы расстались месяц назад. Дядя пытался до-звониться моей маме, а Махвала вдруг села за пианино и спела какой-то романс. Ощущение странной сказки не покидало меня. Глаза слипались, но я упорно не хотела ложиться спать, и никто не заставлял.

А потом пришел Вано Гусарович. Невысокий худой старик с идеально прямой спиной. Совершенно седой, с необыкновенно длинными, острыми, ухоженными усами. Под мышкой у него была длинная коробка с нар-дами. Оказывается, почти каждый вечер Вано Гусарович играл с друзьями в нар-ды в каком-то маленьком кабачке по соседству. Он обнял дядю, открыли еще вина, а меня уложили спать. Белье на кровати пахло лимоном. Мягкую ночную тишину нарушали странные протяжные звуки – перед сном Махвала объяснила мне, что это кричат обезьяны в питомнике. И зачем-то добросовестно перечислила, со своим вкусным акцентом: макаки, павианы, резусы, орангутаны. На стене спальни смутно мерцало зеркало, слышалось журчание фонтанчика, шелестели листья, Махвала за стеной играла на пианино, они смеялись, мне нравились безапелляционные интонации хозяйки и тихий ироничный голос ее отца, я не хотела, чтобы все это закончилось, и клялась себе непременно приехать снова. Казалось, пыльная дорога из Варданэ была в прошлой жизни – если вообще была.

Н

а следующий день мы уехали. Дядя не сводил меня в обезьяний питомник – там был выходной. Чтобы я не грустила, Вано Гусарович без остановки кормил меня мороженым, поил лимонадом и купил мне сувенирную чашечку с «носиком». На ее блестящем керамическом боку был выдавлен какой-то сухумский пейзаж. Махвала собрала нам целую корзину еды и подарила мне большой блестящий браслет. Дяде она дала денег. Но этого им было мало. Вано Гусарович, отложив нарды, поехал проводить нас. Не на вокзал. А до самого моего города, дабы лично убедиться, что мы благополучно добрались. Махвала приглашала в гости и настойчиво просила передать приглашение моей маме.

…Где сейчас Махвала, никто не знает. Ее дом разрушен. Жива ли она? Что с ней – с веселой «мадам Грицацуевой», увешанной украшениями и с готовностью привечающей в своем доме незнакомых людей?..

Потом мы ехали в поезде. В какой-то момент мне страшно захотелось ситро. И на первой же станции Вано Гусарович помчался купить мне несколько бутылок «Буратино». Он стоял у лотка и все время оглядывался, чтобы помахать мне рукой и улыбнуться в эти свои уникальные седые усы. И вдруг наш поезд тронулся. Я так кричала, что сбежалось полвагона, подбадривая старика криками и протягивая ему руки из открытой двери. Вано Гусарович, бережно прижимая к груди проклятые бутылки, несся с поразительной для его возраста прытью. Но отставал. Он отставал, я начала плакать от глобального девятилетнего ужаса, какой-то мужик рядом кричал: «Брось бутылки!» – но Вано Гусарович бутылок не бросал и продолжал улыбаться мне нелепо-ободряющей улыбкой. Поезд набирал ход – и старик прыгнул. Казалось, он вложил в этот прыжок… все. Все, что было, и все, что будет, всю свою жизнь, – я не умею верно объяснить. Каким-то чудом он все-таки допрыгнул, его тут же, еще на лету, подхватили под локти и втянули в вагон. Я, всхлипывая, кинулась обнимать его, а он, задыхаясь, успокаивал меня и шутил, по-прежнему крепко прижимая бутылки «Буратино» к животу.

…Спустя несколько лет он погиб на улице военного Сухуми. Через десятые руки стало известно, что его настигла случайная пуля. Эркюль Пуаро всегда представлялся мне худым абхазским стариком в неизменной кепке-аэродроме, потому что Агата Кристи отличительной деталью своего героя сделала уникальные ухоженные усы…

По нелепой дядиной протекции и даже через посредничество моей мамы, так никогда и не видевшей Махвалу, в сухумском особнячке отдыхали летом наши знакомые – начиная с того самого 84-го года, когда меня накормили мушмулой и одарили блестящим браслетом. В семьях наших знакомых до сих пор варят варенье из грецких орехов и делают цукаты из арбузных корок по рецепту Махвалы.

Потом, спустя всего несколько лет, дядя узнал, что ничего больше нет. Вано Гусаровича убили, маленький особняк превратился в руины, а Махвала пропала. Это было в тот год, когда покрытые пылью и кровью макаки и павианы из разрушенного сухумского обезьянника метались по городу, оглашая окрестности тоскливыми криками и совершенно не зная, что делать с нежданно обрушившейся на них свободой.